Home
creator74's Journal
 
 [Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 14 most recent journal entries recorded in creator74's LiveJournal:

    Sunday, July 5th, 2009
    6:24 pm
    I've now got the new LiveJournal Messenger.
     I've now got the new LiveJournal Messenger. My Windows Live ID is creator74@livejournal.com. Sign up now and we can chat!
    Friday, December 12th, 2008
    6:18 am
    Комментарий к статье Крылова "17 ответов о национализме".
     А главный вопрос не был задан, и, соответственно, ответа на него нет. А вопрос звучит примерно так: а чем "националист" отличается, скажем так, от просто патриота? И ответ тут весьма обескураживающ:на самом деле националист тем отличается, что он не признаёт никаких ценностей, кроме шкуры. Вот ничего ему не надо. Только он парадоксальным образом пытается взамен всех ценностей ввести представление о некоей "национальной" шкуре, судьбой которой он якобы озабочен. Не замечая внутренней противоречивости данного псевдопонятия. Ведь действие закона "своя рубашка ближе к телу" не так легко отменить. А вопрос-то именно в том, ради чего же те или иные деятели готовы пожертвовать СВОЕЙ шкурой. Ради "русских"?.. "Но ведь я сам - русский, и притом выдающийся, националист", - вот что в пограничной ситуации должен сказать внутренний голос последовательного сторонника принципа "жизнь для себя". Нет, бороться и в пределе погибать можно только за нечто живое и конкретное, в частности - за Родину. "Русские" же для этой цели не годятся именно в силу плюралистичности любого представления о них. Как всякое, пардон для непосвящённых, наличное бытие это представляемое единство неминуемо рассыпается. Родина же - это единая идея, или, да, "энтелехия", одушевляющая служащую для неё материальным основанием плюралистическую реальность. Она не есть нечто рассыпанное, разбросанное и отчуждённое от себя, как любое множество. Она - именно ДЕЙСТВИЕ, деятельность, ОБЩЕЕ ДЕЛО, только и создающее настоящий народ. ЛЮБИТЬ её нельзя в отрыве от этого представления о людях, но для самого её существования необходима КОНКРЕТНОСТЬ такого дела, его СМЫСЛ. Вот в отрицании конкретной исторической осмысленности национального бытия и заключается национализм. И он прямым ходом вытекает из ординарного индивидуального шкурничества, отрицающего необходимость объективной осмысленности человеческого бытия и сводящего все цели к удовлетворению субъекта. Между тем как главной потребностью человека на самом деле является эта самая объективная осмысленность и истинная, вечная КРАСОТА его жизни, так и для народа главным остаётся именно сияние одушевляющей его идеи. И чего сейчас, в эпоху религиозного кризиса, не хватает людям везде, так это именно того самого. Русские же люди нуждаются и жадут тоже в первую очередь именно этого, украденного у них смысла их существования, который им вернёт всё остальное. И жаждут больше других, потому-что для них-то как раз характерно стремление увязывать индивидуальную духовную самореализацию с общей, народной. Они действительно готовы передать, вознести переживание такой красоты в упомянутое сияние, в ЭТОМ найти для себя высшее удовлетворение. Так именно Богом устроено, для этого он создал Россию... для самого высшего. Этот смысл - объективен, он есть, от него нельзя уклониться. И он победит. Вот в воскресенье в какой-то передаче по РЕН-ТВ рассказывали про знаменитого американского ясновидящего Кейси. Ну, и что? Даже странно было слышать, что он рассмотрел в будущем России уж сто лет назад: "Россия даст человечеству ПОСЛЕДНЮЮ НАДЕЖДУ, создав НОВОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ, освобождающее людей от эгоизма и порабощения низменными материальными интересами" "Не при большевиках, пройдут годы"... И облетая Землю с высоты можно будет вдруг увидеть среди пустоты и разорения огромную сверкающую огнями городов прекрасную страну - Россию. Вот это всё он просто увидел, без всякой там предвзятой философии. Но мы-то тут - разве можем мы, думающие патриоты России не видеть этого смысла, этой будущей духовной красоты, в которой Россия должна превзойти и Грецию, и Францию?.. Что ж, националисты стараются всеми средствами от этого уклониться. Только вот зачем?.. Ответьте-ка на это хотя бы самим себе!
    Tuesday, April 8th, 2008
    11:53 pm
    Комментарий к посту Галковского про "технарей и гуманитариев
     http://galkovsky.livejournal.com/121912.html?view=18877752

    Чувствую потребность выразить своё недоумение: да к чему же поднимать сей и без того глубОко затопленный пустословием вопрос всё в той же самой плоскости? Не надо удивляться неадкватности якобы ответов, тут дело не в недостатке культуры и так далее, а именно в соответствии ответа самому вопросу. Ибо за его постановкой мне отчётливо видится непонимание всеми заинтересованными его поднимальщиками смысла самих ОБОИХ терминов (то есть, типа, terminus a quo), вернее, той реальности, которая должна скрываться за истёртыми выражениями. Заостряя как бы противоречие и декларируя стремление к его преодолению, на самом деле просто-напросто цепляются за БЕССМЫСЛЕННОСТЬ самой оппозиции, пытаясь подкачать пустотой сдувшийся шарик "серьёзной" интеллектуальной жизни ушедшей эпохи. Перед нами тут именно неспособность подняться "над предметом" и вместо провозглашения созидательных задач "объединения интеллигенции" и так далее поставить единственно здесь уместный вопрос, собственно, уже и о самом существовании последней, то есть, во всяком случае, о жизнеспособности самого начала, в сфере действия коего можно говорить о преодолении расщепления. И о том, что указанному началу противостоит, что должно прийти ему на смену и т.д. Нет, я, с одной стороны, не утверждаю, что вопрос о природе "научного" "знания", которое, разумеется, единственно может рассматриваться тут как понятия объединяющее, родовое ("культура", конечно же, прилепляется уж сверху), - что это может быть темой блоговых обсуждений. Это вопрос как бы очень сложный. Но ведь, с другой стороныв его решении достигнута уж столь большая ясность, что приходится, повторяю, только удивляться, как от очевидных полученных здесь выводов умудряются отворачиваться люди, претендующие, кажется, даже на звание философов. Умудряются отворачиваться с тем, чтобы вновь начать обсуждать новый наряд короля. Два таких главных вывода, объединяющих, всё, от философии довольно большого стиля (типа системы Уайтхеда) до убогих методологических корпений, очень просты: 1)Так называемое "научное", то бишь "технарное" знание ВООБЩЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЗНАНИЕМ и представляет собой именно ТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТРУМЕНТ (какие в свете этого могут быть претензии к культурному градусу соответствующей части "интеллигенции") и 2)(в такой формулировке, впрочем, не столь общепринято, но столь же очевидно) Ущербность и убожество "гуманитарного" знания в том и состоит, что оно, берясь за предмет куда более существенный, и впрямь не подлежащий "расплющиванию", просто по-обезьяньи имитирует доказавшие свою эффективность в практике воздействия на внешние объекты способы мышления. Ничтожество историка не в том заключается, что он не знает закона Ома, а в том, что он, глядя на свой объект, игнорирует в нём самое главное, замечая лишь поверхностное и именно ОВНЕШНЁННОЕ. СУТЬ он оставляет в стороне и потому не может создать даже видимости последовательной науки. Так вот, проблема всё же заключается именнов этом. В том, чтобы история, свобода, познания, разные произведения человеческого духа всё же начали находить своё адекватное истолкование в единстве, разумеется, и с природой, и со всякими последними принципами. Необходимо ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ ЗНАНИЕ для того, чтобы истончившаяся до призрачного уровня "прослойка" превратилась в настоящее "мыслящее сословие". Настоящее - и в силу этого уже не только мыслящее, но и действующее. И, если иметь в виду решение подобной задачи, апелляции к опыту "свободного мира" следует действительно признать достойными экзекуции на конюшне. СОВОК - это, разумеется, всемирное явление, безусловно господствующее в "свободном мире", и притом господствующее безнадёжным, кладбищенским образом. У нас же этот духовный тип предстал скорее в некотором трогательно беззащитном варианте, обнажающем его плюсы и минусы. И сейчас он здесь демонстрирует свою ДЕЙСТВИТЕЛЬНУЮ СМЕРТЬ в качестве творческого исторического принципа. Смерть, предполагающую снос кладбища со всем содержимым. Вот о чём надо говорить. Но ход дискуссии тут в этом смысле не слишком обнадёживает.
    А каково в принципе действительное знание, - это ведь известно. Грановский, читая свои лекции в середине 19 века, говорит во вступлении, что наука об истории ещё не создана, но основы её заложены в трудах определённых авторов. Полагаю, что ситуация с тех пор изменилась только в том смысле, что осознаёт её специфику нынче куда меньше лекторов. Но ведь науку эту всё равно ПРИДЁТСЯ создавать.
    Tuesday, December 4th, 2007
    5:17 am
    opus1
     Гмм.. сегодня я гений. Наконец-то домучил статью, которую, надеюсь, опубликуют в хорошем месте.

    Данная статья представляет собой, собственно говоря, ликбез в области классической философии истории, осуществляемый, так сказать, с использованием отечественного материала. Вообще, задумав что-то писАть, я обычно вкоре расхолаживаюсь благодаря осознанию неизбежности чтения долгой занудной лекции о вещах хоть и нетривиальных, но всё же слишком для меня не новых. Встретив же на интернет-страницах статью господина Широпаева, я вдруг увидел, что вроде бы можно теоретическое занудство преподать просто в ходе изложения конкретного материала, легко и как бы исподволь. Так возник замысел, в осуществление которого, однако, вмешалась проза жизни, из-за временнОй задержки свежесть восприятия была утрачена, и занудство, а также всякое слишком явное доставание из рукава тузов (заготовленных, хоть и не фальшивых) в изложение проникли. Тем не менее, я думаю, высказано достаточно и в плане общего просвещения умов... и в аспекте содержательном. Всё же на этом самом НАШЕМ материале принципы обоих великих учителей как-то уж подозрительно приходят к гармонии и взаимно друг друга дополняют, просто заставляя высказать о России новое и, пожалуй, действительно великое слово, без ложной скромности.


    Программную статью Широпаева я стал читать уж после того, как поглядел её обсуждение участниками "русского клуба", из какового обсуждения ничего особенно примечательного о ней не узнал, как и не вполне понял, каким образом она могла вызвать к жизни поток столь пространных абстрактных рассуждений. Впрочем, даже ради устранения вызванного тем лёгкого недоумения я не стал бы её читать. Я очень мало интересуюсь плодами размышлений разного рода любителей экзотики (даже тех, которые не стремятся, по слову Марселласа Уоллеса, обслужить вас на дому щипцами и паяльной лампой). Обычно в основе подобного рода творчества лежит какая-нибудь более или менее плоская рассудочная придумка, дополняемая стандартными пошлостями из затрёпанного за два века репертуара заокеанских "отцов". Так что ссылку нажал случайно, и хорошо, что это была вторая часть, потому что первую, которую я поглядел позже, я бы вовсе не стал смотреть: она вполне оправдывает лёгкое, пренебрежительное отношение встреченных мною критиков, будучи переполнена примитивной идеологической трескотнёй, напоминающей о звучании алюминиевой ложки, брошенной в пустой стакан. По правде говоря, сейчас и вторая в этом смысле не вызывает у меня восторга. Но в первый момент я, проглядев её, почувствовал, что прав скорее соратник Широпаева, говорящий [ссылка] об игнорировании обсуждением самого главного в ней. В самом деле, тут присутствовало нечто, от чего нельзя отделаться просто словами "Широпаев - талантливый человек", что и вправду заслуживает обсуждения отдельного.
    Разумеется, это был исторический экскурс, демонстрирующий систематичность и непобедимость вновь и вновь возрождающейся в противовес учреждённой Александром Невским азиатской государственности великой русской Измены. Здесь, конечно, впечатляет уже и сам пафос, своеобразная одухотворённость изложения, но ведь чувствуется также, что появление этого не случайно: тут-то автор вышел за пределы убогих абстракций и ухватил нечто РЕАЛЬНОЕ. Так что мне захотелось даже как-то в ответ сразу турнуть сочинителя, не вдаваясь в содержательное рассмотрение и просто указав заведомо слабое место таких рассуждений. И я оставил там комментарий, в котором заметил, что концепция-то сия объявляет несостоявшейся к сегодняшнему дню русскую нацию, а также и возросшую под сенью "ордынского" государства русскую культуру ( а последнее Широпаев отчасти прямо делает, походя поминая Достоевского и ещё что-то). Но про изображаемые в романах душевные метания можно всякое говорить... однако есть нечто, что даёт прямо-таки критерий в вопросе о том, состоялся ли исторически НАРОД, а именно: способность его духа наслаждаться красотой собственного бытия (как выражался Гегель), то есть способность создать развитое самобытное ИСКУССТВО. И вот, помянув слова Гёте про "величие искусства, в наибольшей степени выражающее себя в музыке", я заметил, что у нас есть ведь не только, например, в высшей степени утончённо-индивидуализированные и непревзойдённые вообще по одухотворённости творения Скрябина, но у нас есть также грандиозная НАЦИОНАЛЬНАЯ ОПЕРА. Такая, в которой красота души народа открывается именно в его проклятой Широпаевым исторической судьбе.
    Это обстоятельство, конечно, вполне убедительно свидетельствует о том, что всё не может быть столь просто (и плохо), как нам пытаются это изобразить. Свидетельствует, впрочем, тем, кто в принципе способен принимать во внимание подобные (единственно важные на самом деле) аргументы. Но ведь, с другой стороны, здесь же мы можем найти и чисто формальные даже указания на то, что дело обстоит и не так просто, как думают менее склонные к экзотике люди. Поглядев на дальнейшие рассуждения Широпаева про "нацию", "бюргерство" и так далее, я подумал: а ведь, не говоря о несчастных англичанах, даже Франция не имеет национальной оперы. Не имеет даже и Италия, потому что "Норма", "Травиата" или "Богема" - это "всего лишь" великая итальянская опера, а не национальная опера Италии. Но в то же время тут вспоминается и нечто такое, что вдруг указывает на неслучайность появления в нашем контексте этого жанра, который Шеллинг третирует как уродливого кентавра, хотя тот же Гёте считал моцартовский "Дон-Жуан" вершиной искусства вообще. Речь, конечно, идёт, о созданной Вагнером национальной опере ГЕРМАНИИ, которая, эволюционируя от "кентавра" в направлении "универсального произведения искусства" оказалась ведь явлением уже ИСТОРИИ, оказав на ход последней, как у нас говорят, "неоднозначно оцениваемое", но несомненно заметное влияние.
    И ведь, собственно, нетрудно прийти к обобщению, разрешающему отмеченный англо-германский парадокс. Вполне возможно, что англичане и французы не имели этой самой историко-героической оперы потому, что они оказались для того слишком успешными НАЦИЯМИ, но значит ли это также, что они столь же успешно осуществили себя как НАРОДЫ?.. В отношении вторых (французов), впрочем, вопрос этот следует оставить риторическим, поскольку они, во всяком случае, дали даже и другим материал для творчества в указанной области, да и первых вполне можно оставить в покое. Однако можно также всё же в свете всего сказанного отметить некоторую закономерность: по крайней мере в этом "величайшем" из искусств, способном непосредственно выражать жизнь души, в том числе и души народа, преуспели как раз те народы, которые имели менее других успехов в создании "национальных", то есть буржуазных государств. Тут можно очень много чего указать существенного, но мне вспоминается прежде всего Дворжак, чьё искусство ведь является не каким-то субъективно-лирическим по своей природе, как в случае Чайковского, скажем: оно объективно, в поздних симфониях - величественно до грандиозности, оно проникнуто совершенно неповторимым именно "национальным" ароматом и оно переполнено прямо-таки льющейся через край неподражаемо-упоительной красотой. Не соотносится ли это переполнение с довольно-таки жалкой, скажем так, судьбой чешского государства, и притом скорее в позитивном плане?..
    Что ж, ответ даёт, пожалуй, именно искусство Германии, которое, создав уже в начале девятнадцатого века в музыке нечто колоссальное и завершённое в своём вселенском и всечеловеческом звучании, затем вдруг достаточно быстро перешло к экстатическому стремлению найти и выразить те самые символы национального или, точнее, именно НАРОДНОГО духа, которые казались необходимыми для создания исторически сильно запоздавшего в своём оформлении национального государства, причём в случае прежде всего, конечно, Вагнера, но не только его, делало это ОСОЗНАННО. И случайно ли, с одной стороны, оказалось, что эти символы ведут народ к чему-то бОльшему, к чему-то, во всяком случае, иному, нежели просто "нация", нежели рациональная организация "бюргерства"? А с другой стороны, наоборот, не пожертвовали ли как раз успешные "нации" изначальной красотой и самобытностью собственного бытия, заключающей в себе существенное содержание, истину всуе поминаемого иными националистами "голоса крови"? Не отдали ли они на заклание, на уничтожение всеразъедающей отрицательности рассудка то, что у народов менее "счастливых" сохранялось в глубине универсального духа с тем, чтобы позднее выйти на поверхность в искусстве, служа утешением или вдохновляя на борьбу?..
    Разумеется, обстоятельные ответы на подобные вопросы требуют весьма конкретного рассмотрения нетривиального содержания этих самых идеалов национального бытия [в единстве с противоположными "гражданскими" проявлениями]. Но мы-то имеем основания, оставив пока не слишком удобные нам в этом смысле народы Запада, вернуться к проблеме идеалов НАШИХ. И тут-то именно наша национальная опера, развивавшаяся в том числе и на основе вагнеровских идей, даёт ведь ответы очень даже содержательные. Кстати, многие даже образованные люди, не слишком увлечённые музыкой, часто не вполне себе представляют иерархию достижений в этой области. На вопрос о "главной русской опере" назовут "Князь Игорь", "Борис Годунов" или даже "Иван Сусанин". Всё это, конечно, в известной мере оправданно, но надо заметить, что указанным произведениям, пожалуй, просто повезло в смысле отсутствия существенных трений с советской идеологией. А вообще-то в истории музыки, да и (всё-таки) в постоянном репертуаре Большого театра по крайней мере не менее значимое место занимает и произведение иное, не снискавшее, пожалуй, достаточно широкой известности в среде широкой публики. Что это? - да... это, конечно, МИСТЕРИЯ Римского-Корсакова "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии". Я думаю, что слово это - мистерия - не является тут пустым звуком, данью вагнерианской моде или ещё чем-то в таком роде. Здесь, несомненно, мы встречаем как раз явное обнаружение того факта, что подлинно великое произведение искусства нельзя рассматривать как продукт авторского произвола, более или менее удачную выдумку. Нет, оно осуществляется как откровение некоторых живущих в объективной действительности народного духа идеалов, выражает глубочайшую истину, тайну исторического бытия, просиявшую перед духовным взором художника и во многом даже вручающую ему средства этого собственного выражения. Я помню, какое огромное впечатление произвела на меня эта опера, когда я её первый раз услышал. По радио. Очень хорошо, что без картинки, потому что именно благодаря тому я сейчас ВИЖУ этот самый живой и настоящий Китеж.
    Но увидел я и нечто бОльшее. Конечно, не вполне случайно я вспомнил вообще об опере, реагируя на творение Широпаева, хоть в первый момент и не осознал это. Ведь в статье-то как раз и шла речь об ИЗНАЧАЛЬНОЙ Руси, не уничтоженной вполне татарским нашествием, а лишь скрывшейся, ушедшей в глубину, но оставшейся способной не только на всплески сопротивления неизбывному, сохраняющемуся до сего дня татарскому игу, но и, в соответствии с идеями пророка, на восстание, ведущее к подлинному освобождению. Ясно, что тут, с одной стороны, естественно вообще вспомнить легенду о Китеже, ну а с другой, имея уже более конкретное представление о связанном с нею идеале, - трудно сразу не увидеть также, какой ужасной профанацией оказываются дальнейшие (и предшествующие) рассуждения талантливого и отважного публициста. Собственно, непосредственно о таких построениях не стоило бы и вовсе говорить, если бы у нас уж не сформировалась целая армия, состоящая из некоторого рода интеллектуальной шпаны, почерпнувшая основы своего образования из интернета и с блеском завершившая таковое прочтением великих книг "Открытое общество и его враги", а также "Протестантская этика и дух капитализма". Тут можно ждать каких угодно эпидемий, провоцирующих на превентивное противодействие. Но меня занимает не это. Всё, о чём я собирался сказать, я для себя осознал уже более десяти лет назад. И тогда мне казалось, что и точка зрения, близкая к широпаевской, тоже должна была бы... существовать. Скорее в некотором более пристойном, академическом варианте.Вероятно, так оно и есть, хотя, пожалуй, в сравнении с таковым эта, агрессивно-практическая версия ещё выигрывает. Что же касается меня, то для меня для меня озарение, обеспечивающее прорыв к освобождающей из круга убогих абстракций ясности оказалось, насколко я помню, связано именно с впечатлением от оперы Корсакова.
    И вот теперь я предлагаю подумать над следующим: а ЧТО ЕСЛИ невидимый град действительно существует, в некотором смысле? ЧТО ЕСЛИ есть доля правды в этих обвинениях "ордынской" государственности, препятствующей даже и до сих пор его возвращению из глубины? ЧТО ЕСЛИ, далее, потрясяния и чудовищные судороги этой государственности, сделавшиеся особенно страшными в течение последнего столетия, а в наши дни приобретающие уже черты уродливого и пошлого фарса, намекающего на исчерпание порождающей их энергии, - что если всё это каким-то удивительным образом должно в итоге привести к высвобождению подлинного духовного принципа изначальной Руси, способного своим новым рождением подарить нам выводящее, наконец, страну на широкий, вольный путь духовное обновление? Короче говоря, не натыкаемся ли мы тут на тот самый пункт, где БОЛЬШОЙ СМЫСЛ русской истории если и не открывает себя сразу, то, во всяком случае, как будто взывает к нам, напоминая о собственном существовании? О собственном существовании и о том, что страшная разорванность нашей истории, так бросающаяся в глаза при обращении к последнему веку и уже тем одним обрекающая нас на неизбежность его поиска, - что разорванность эта может иметь гораздо более глубокую природу, нежели это первому взгляду представляется, и что постижение последней должно быть условием её (разорванности) преодоления.
    И прежде чем начать, как это более естественно, с позитивного, мы можем отметить, что несостоятельность широпаевского истолкования великого начала русской Измены очевидна уж из того, что он делает принципом (чужой) РЕЗУЛЬТАТ, притом настолько выморочный, что он явно вообще не может претендовать на роль начала для чего-либо. Что эмиграция брата Невского или вольница Разина есть проявления стремящегося к торжеству "бюргерства", - такое и впрямь не приходится обсуждать. Это вообще очень характерно для идеологов: не замечать, что в любом действительном развитии ПРИЧИНА и РЕЗУЛЬТАТ противоположны не только логически ( как вообще начало и конец), но, как правило, и в содержательном плане. Для них очень тяжело даже представить, например, что истоком появления бездуховного "бюргерства" на Западе в конечном счёте есть серьёзные основания считать даже не какую-то там "протестантскую этику", а изначальную власть католической церкви над западным миром. И, притягивая за уши полюбившуюся им схему, абстрагированную от чуждой реальности, они всегда готовы истолковать любое движение нашей истории как устремление к осуществлению такого рода пошлости, вроде каких-нибудь даже "рыночных отношений" ет сетера.
    Но в случае же пресловутой "измены" факт её существования и живучести, который можно признать в нулевом приближении, говорит только об одном: о наличии принципиального отчуждения между русским государством и душой народа. Однако это обстоятельство, если к учесть, что речь идёт о государстве не только русском, но также и СРЕДНЕВЕКОВОМ, - это обстоятельство оказывается совершенно тривиальным. Средневековое государство является отчуждённым практически, что называется, по определению, чем и обусловлена НЕИЗБЕЖНОСТЬ разрушающих его революций (коих древний мир не знал, как таковых, как не знал вообще понятия исторического свершения). Но что, во-первых, в истории существовали и НЕОТЧУЖДЁННЫЕ государства, а во-вторых, что у нас-то речь должна идти о возможности ПРЕОДОЛЕНИЯ ОТЧУЖДЕНИЯ, каковое разрушением отнюдь не гарантируется, - до осознания этого доморощенным идеологам очень далеко.
    НО ЕСЛИ мы представим себе, что существовало не только отторжение, но также в глубине народного духа сохранялся и ПОЗИТИВНЫЙ идеал, связанный с изначальным принципом его бытия (идеал, который на Западе скорее как раз отсутствовал), то возникает весьма неприятный для Широпаева и его поклонников вопрос: а не оказывалась ли такая ПАМЯТЬ скорее источником ПРИМИРЕНИЯ народного сознания с как бы навязанной извне "ордынской" государственностью, а вовсе не источником "измены"? А ведь исследовать природу подобного внутреннего, в сокровенной глубине народной души происходящего самоопределения едва ли уместно посредством рассмотрения писаний Курбского. Такие вещи исследуются именно искусством, которое ведь всегда имеет своей материей мифологию, доводимую им до совершенных в своей открытости образов.
    И если мы спросим, что же главное можем мы усмотреть в образе проступающего на поверхности вод чудесного озера Китежа, я думаю, очень многие русские люди, представляющие себе, во всяком случае, некий общий контекст, связанный с этой легендой, согласятся с выводом: это СИЯНИЕ. Какой-то свет, который можно определить разве что, пожалуй, характерным эпитетом "несказанный". Но слишком узнаваемый для всех нас. Свет, исходящий от всей эпической "тысячи городов" и заливающий просторы всей, уже необъятной, первоначальной Руси. И ведь чтобы понять, что вовсе не мы сами порождаем его, заглядывая сквозь застившую его позднее страшную тьму, не воображаем его в противовес ей, достаточно заметить, что Флоренция, Париж или Кёльн никоим образом не могут быть связаны с представлением о таком свете. Это были мрачные, страшные СРЕДНЕВЕКОВЫЕ города, - такие, какова отчасти, да, и проклинаемая Широпаевым Москва. Но они-то ведь были такими изначально. Мог ли бы кто-то отнести к ним словам, подобные высказыванию А.К. Толстого: "Когда я думаю, как прекрасна была земля наша до нашествия проклятых моголов, мне хочется кататься по земле от боли и отчаяния"? Что ж, что определение это - КРАСОТА, со стоящей за нею жизненной гармонией, - никогда всё же не было центральным при рассмотрении вопроса о различиях России и Запада, - это и, с одной стороны, странно, потому что игнорируется стоящий на переднем плане слон, а с другой стороны, и совершенно закономерно. Хотя бы уж потому, что спорщики с обеих сторон - понятно каких, думаю, - слишком были озабочены так или иначе уже итоговым, сугубо буржуазным благолепием Запада для того, чтобы всерьёз заинтересоваться вопросом об истоках. А кроме того, те, кого как-то интересовали "духовные" вопросы, имели в фокусе своего внимания другой поглощавший их предмет, полемисты же пошиба обсуждаемого тут отчасти автора о таких вещах говорить в принципе не умеют.
    Между тем нетрудно обнаружить и связанные с темой вполне "объективные" определённости. Например, если мы скажем, что Россия - "автохтонная крестьянская цивилизация", то уж одним этим мы сразу прольём некоторый свет, в частности, на проблему сходства революции русской и французской, в общеевропейском контексте, так сказать. Однако, конечно, и с такими определениями далеко продвинуться нельзя, поскольку они НЕИСТОРИЧНЫ. Поскольку пытаются предложить осмысление, игнорирующее ДИНАМИКУ истории, единственно только и придающую чему-либо в ней смысл. Так вот, если мы естественным образом пожелаем, дабы охватить всю картину, взобраться на достаточную высоту, то есть к масштабу всей эпохи в контексте предшествующих эпох, мы ведь сразу увидим, где сами западные народы стали обнаруживать для себя источник того самого света, который озаряет колыбель НАШЕЙ нации и которого им, мучительно выходившим из породивших их тёмных веков, так недоставало. Разумеется, мы приходим к общему истоку всей современной Европы, к античному полису, к идеалу, вдохновлявшему западную мысль, западное искусство, всё европейское самосознание с момента его пробуждения и до нынешнего практически полного угасания.
    Впрочем, тут-то сторонники "бюргерства" могут увидеть и подтверждение своего тезиса о "свободе и демократии" как главном "западном" принципе, подспудно стремившемся к реализации и в России. Но на самом деле, конечно, это, в такой интерпретации, не было и не могло быть идеалом для благородных и духовно состоятельных людей Запада в то время как уже сами древние единодушно и с полной ясностью сознавали "демократию" как смертельное заболевание их культуры, один из завершающих этапов на пути к гибели свободы и красоты их жизни. Тот, кто держал в руках хотя бы такой написанный в характерной для Стагирита отрешённой манере источник, как "Афинская полития", слишком знает, насколько отвратительны были судороги "демократического" разития там. Да ведь в наше время, кстати, уж и известно, например, что царства гомеровских вождей представляли собой самые натуральные восточные деспотии в миниатюре ( в некотором несоответствии с текстом Гомера). Что действительно восхищало и вдохновляло людей последующих эпох, что в самом деле порождает у нас невольный порыв воодушевления при звуке таких имён, как Фермопилы или Марафон, так это гражданская добродетель греков, то есть то, что свобода, выросшая в итоге из упомянутой "миниатюрности" естественным, как дыхание, путём и в силу этого избавленная от идеологической накачки, обнаружила себя изначально в удивительной гармонии с породившей её субстанцией, обнаружила себя как завершение ВНУТРЕННЕЙ гармонии и цветущей красоты породившего её целого. То есть государства НЕОТЧУЖДЁННОГО несмотря на его, быть может, "деспотическое" происхождение. Такого, в котором это целое живёт, высвечиваясь в своих собственных клетках, находя в них, наконец, себя и тем осуществляя то, что Гегель называл "живым произведением искусства", воплощающимся в "пластической" "прекрасной индивидуальности". Единство объективной гармонии и субъективной свободы - вот что на самом деле породило эту своеобразную вспышку, какой-то взрыв духовной энергии, создавший и материальные основы будущего мира, и одновременно осветивший человечеству перспективу его исторического пути.
    Что ж, собственно говоря, и для нас соответствующая идея естественным образом делается путеводной звездой внашем поиске тайны русской истории. Только вот, прежде чем говорить о том, что же мы можем в этом свете увидеть, приходится заметить следующее. В наши бодрые дни историософской проблематикой стало интересоваться большое количество людей, причастных непосредственно к политике, или стремящихся быть к ней причастными. И вот создаётся впечатление, что такие исследователи порой забывают, что они не ораторствуют перед толпой, выступая на митинге, а занимаются поиском объективной истины. Особенно часто это проявляются, когда затасканные в предвыборном обиходе фразы вроде "не человек существует для государства, а государство существует для того, чтобы служить его интересам" теоретически обобщаются и кладутся в основание каких-то глобальных построений. Очевидно, при этом некоторые мыслители даже не представляют, что высказывают не какую-то само собой разумеющуюся вечную истину, а просто присоединяются к просветительской доктрине "естественного договора", - доктрине, созданной в рамках также изначально ориентированной также на практику идеологии (а всякая идеология слишком нацелена на практику) и не обнаружившей в итоге не только соответствия каким-то историческим реалиям, но даже и элементарной логической последовательности.
    Между тем данному механическому представлению противостоит, во всяком случае, очень старая и весьма авторитетная "органическая" доктрина, восходящая к Платону и Аристотелю и трактующая государство как нравственную субстанцию, можно сказать, causa sui, первичную в отношении не только каких бы то ни было "интересов", но даже и самого человеческого САМОСОЗНАНИЯ. Так, Стагирит, как известно, говорит не только вообще о государстве как "большом человеке", некоторой изначальной целостности, дифференцирующейся внутри себя, но и о человеке как "политическом животном". При желании, конечно, можно и за этим усмотреть... классовую подоплёку, рабовладельческого толка, но вполне очевидно, во всяком случае, что в отношении практически всех древних государств именно это учение обнаруживает свою безусловную адекватность. Все эти деспотии с их кастовой организацией и кажущейся нам чудовищной подавленностью человеческой индивидуальности также были НЕОТЧУЖДЁННЫМИ изначально в том смысле, что не только субъективно воспринимались самосознанием всех сословий как некоторая безусловная ценность, но и объективно поглощали бытие человека в качестве некоторой самодостаточной и замкнутой вселенной; а что же иное могло бы позволить некоторым из них существовать десятки веков?..
    Но если мы взглянем в этом свете на доордынскую Русь, придётся заключить, что в указанном аспекте она представляла собою нечто скорее ординарное, некоторое проявление всеобщего закона, естественного принципа развития народов. Такого же типа цивилизацию, достаточно развитую, гораздо раньше создали, в частности, кельты. Но тогда в поисках ответа на вопрос о всё же скрытой в ней тайне мы ведь сразу натыкаемся на цивилизацию совершенно неординарную, собственно говоря, кажущуюся глубоко противоестественной в своих основаниях. Приходится только удивляться тому, как это умудряются не замечать люди, указующие на западное "бюргерство" как на какой-то абсолютным образом предопределённый предел и телеологический принцип развития любого народа, и в первую очередь, конечно, нашего. Впрочем, слишком распространённой причиной такой слепоты является элементарное невежество. Между тем нигде прежде, да и после того, никогда не наблюдалось такое: создание на пустом месте заведомо отчуждённого государства.
    И очень ведь легко обнаружить двоякий принцип, обеспечивший возможность осуществления такой аномалии. В самом деле, первым определением "стандартного", субстанциально замкнутого государства, характерного для древнего мира, является то, что оно представляет собой ТЕОКРАТИЮ. Именно такое государство воспринимается погружённым в субстанцию самосознанием как непосредственное воплощение бога на земле. И, таким образом, примирение сознания с действительностью основывается тут на "естественной", мифологической религии, то есть на ЯЗЫЧЕСТВЕ, оказывающемся, таким образом, имманентным внутренним принципом социального и нравственного порядка. Поэтому совершенно ясно, что отчуждённый характер западного государства обеспечивается прежде всего тем, что его развитие изначально определяется господством религии, стоящей НАД государством и способной лишь ИЗВНЕ пытаться поддерживать гармонию между его объективностью и свободой самосознания, при этом продолжая культивировать враждебный объективности принцип. Интересно, опять-таки, что находятся люди, подобные автору, от обсуждения чьих идей мы пытались тут оттолкнуться, которые, навязывая России западный принцип, умудряются при этом игнорировать именно это в выгодном для них смысле работающее обстоятельство: наличие общей религии. Дело тут, конечно, в том, что они не очень-то понимают, чем эта религия, религия Откровения, отличается от противостоящего ей язычества (не говоря уж про непонимание вообще исторической роли и сущности такой малости, как религия).
    Отличается же откровенная религия от языческой, конечно, тем, что в ней ( в первой) определяющим началом оказывается не некоторое стихийно охватывающее именно сознание народа как целого, я бы сказал, созерцание, а кодифицированная система воззрений, ориентированная на индивидуальное самосознание с его рассудочной рефлексией. Поэтому она оказывается РЕЛИГИЕЙ СВОБОДЫ. Как и откуда она появляется - это здесь обсуждать не место, но мы можем заметить, что где попало она не может утвердиться. После гибели подлинной колыбели свободы - античного полиса - потребовался огромный цикл развития, завершающийся формированием всемирного государства, дабы подготовить почву для утверждения такой религии. Но спасти эту цивилизацию она уже не могла. И по этому поводу Шеллинг замечает в своём исследовании о свободе, что даже совершенно непредвзятому взгляду может представиться чем-то провиденциально обусловленным то обстоятельство, что именно в этот момент на историческую авансцену вдруг выступают совершенно новые народы, которым предстояло создать НОВЫЙ МИР. И можно без труда понять, почему именно эти - германские - племена были нужны, дабы историческая аномалия, которую мы тут обсуждаем, стала возможна. Собственно говоря, что это были за племена, лучше всего позволяет понять "Кольцо" Вагнера. И почему славяне не годились на соответствующую роль, также позволяет увидеть сравнение судеб Валгаллы и Китежа. Ну а, говоря по существу, надо ведь прежде всего отметить, что, хотя для создания нового мира впрямь нужен свежий материал, всё же препятствием тут оказывается сила язычества - та самая, которая не случайно в древности властвовала безраздельно... почти безраздельно. Да, ведь существовал ОДИН "жестоковыйный" народ, который умел сохранять верность Завету, заключённому с Создателем. И, рассматривая вопрос о том, благодаря чему ему в определённом смысле (хотя не во всём) удалось избежать языческого соблазна, Шеллинг указывает, что язычество вступает в свои права благодаря переходу к оседлой жизни, земледелию и так далее - то есть когда ЕДИНСТВО С ПРИРОДОЙ порождает необходимый эстетический объект всеобщего сознания. Но племя Авраама было народом пустынных кочевников, и именно в таком качестве сумело закрепить, вбить в своё сознание верность Завету. (Продолжение -в предыдущем посте ниже).
    5:16 am
    opus 1.
     ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАТЬИ
    И вот мы видим, что германцы ТОЖЕ были прежде всего варварами-кочевниками. С этим связан смысл сделанного выше замечания об "автохтонных цивилизациях": во Франции существовала романизированная цивилизация кельтов (также помянутая ранее), ставшая основой германского "феодализма", подобно тому как в России... впрочем, не будем спешить. Пока важно не упустить из виду следующее: христианской религии ведь недостаточно было... ОТВЕРЖЕННОСТИ. Нет, тут нужна была именно та самая сила язычества, которую средневековая религия должна была обуздать, сделав своего рода "топливом", обеспечивающим её взлёт. И германцы обладали ею. Они жили всё же не в пустыне, а в единстве с природой - суровой природой северных лесов, завораживавшей их душу - и в то же время заставлявшей её погружаться внутрь себя. Вот туда-то, в эту глубину варварской Зееле, и должен был ворваться огненный меч Слова, дабы воспламенить там испепеляющий первозданную дикость и высвобождающий заключённую... да, в "арийском", в конечном счёте, природном принципе красоту костёр.
    И прежде всего, собственно говоря, мы должны ясно сознавать (что, как ни странно, мало кому удаётся), что пресловутая "тьма" Средневековья ( "Средневековья" в узком смысле) на Западе была следствием не столько первоначального варварства и разрушения (которое в некоторых, во всяком случае, районах Империи вовсе не было столь катастрофическим), сколько того, что свет красоты, долженствующий озарять наличные внешние формы бытия НАРОДА, оказался именно перенесён в глубину ИНДИВИДУАЛЬНОГО ДУХА. Именно там совершалась работа прояснения тёмной природы, там в страшном напряжении и борьбе "несчастного сознания" с самим собой выковывалась несгибаемая рассудочная твёрдость западного духа. Но что там же должна была скрываться и первозданная, природная красота бытия народа, - это было доказано тем, что она освободилась оттуда уже практически у нас на глазах, в девятнадцатом веке, промелькнув в фаустовом "прекрасном мгновенье", - лишь на миг озарив уже безнадёжно отчуждённое бытие западных народов, став лишь СРЕДСТВОМ завершения формирования уже сугубо механически устроенного государства. Романтическая реакция, выступившая навстречу устремившемуся к мироправлению абстрактному рассудку (провозгласившему это своё всевластие в ходе Революции), уже не могла привести к примирению, поскольку сама была заражена рассудочной формой произвола, поскольку подлинное единство свободы и природы, дабы быть в итоге восстановленным, должно быть всё же положено ИЗНАЧАЛЬНО.
    Но поняв это, мы естественным образом возвращаемся... к вопросу о природе таинственного света, озаряющего доордынскую Русь. Можем ли мы в самом деле считать его тождественным с тем сиянием, которое в древности было порождено чудесным образом возникшей на излёте многовекового, неспешного в своей цикличности развития гармонией индивидуальной свободы и объективности всеобщей нравственной жизни народа? Да, разумеется, славянская государственность, как и славянское язычество, сами по себе были явно слишком незрелыми в сравнении с государственность и религией античного полиса. Но если действительно признать, что появление христианства было, во всяком случае, необходимым основанием возрождения и утверждения в самой себе той самой свободы, которая в античном Средеземноморье слишком быстро обнаружила свою слабость, свою неспособность как удержаться внутри породившего её субстанциального единства, так и обойтись без него, без вновь подчиняющего и подавляющего её господства, - если признать это, то оказывается, что недостаток МАТЕРИАЛА тут компенсировался некоторой даже чрезмерностью действующего ИНСТРУМЕНТА, что и могло в какой-то момент привести к установлению гармонии. Культивирование христианской свободы на почве уже прежде положенного естественной, то есть ЭСТЕТИЧЕСКОЙ религией духовного единства, - вот что могло тут привести к по-своему экстраординароному результату. Здесь налицо было отчасти и то самое "варварство", которое было источником успеха христианства на Западе, - но здесь же присутствовало и примиряющее основание, способное возродить не только формальный византийский принцип "симфонии" духовной и светской власти, но и нечто более существенное. Вопрос только в том, могла ли такая гармония быть в самом деле чем-то большим, нежели кратковременным, мгновенным явлением или "откровением" идеала, обречённого просиять и вскоре погибнуть во враждебной стихии?..
    Что ж, отрицательный ответ на этот вопрос может быть получен двояким образом. Во-первых, он даётся общей телеологией данной эпохи истории, которую можно определить словами "Не мир, но меч": заключённый в христианской религии потенциал радикального утверждения индивидуальной свободы, несомненно, в большей мере соответствовал тому решительному столкновению противоположностей, то есть матрицы рационального монотеизма и варварской "душевности", которое существовало на Западе; не случайно, конечно, Средневековье оказалось эпохой Запада. В этой связи, конечно, нужно подчеркнуть и внутреннюю раздвоенность "новоарийского" принципа (соответствующего античному "эллинству"), противоположность германского и славянского начал. Она соответствует, конечно, самой изначальной оппозиции "эллинства" и "иудейства", хотя на самом деле скорее лишь зеркально отражает её, и восходит, разумеется, ко всеобщей противоположности мужского и женского. Славянская душа - женственна, она не только более мягкая и просветлённая, но также и таит в себе всю силу первоначальной природы, всё богатство её внутренней жизни; всё же, когда мы, прослушав даже самую проникновенную и задушевную мелодию Грига или Шуберта, вслед затем слышим мелодию славянскую, мы сразу ощущаем какое-то распахивание горизонта, широту, наполненность, свободу. Но с этим богатством связана и пассивность, требующая, в той или иной мере, вмешательства начала пусть внутренне скудного, но исполненного активности и устремлённости.
    И можно заметить, что та же двойственность осуществлялась и внутри "эллинского" принципа античнога мира, в противоположности Греции и Рима (хотя и тоже в некотором "зеркальном" варианте: противоположности ведь отражаются также и в друг друге, что в древности и в Средневековье осуществляется по-разному). И если Запад непосредственно унаследовал римский принцип как некоторый необходимый ему ВНЕШНИЙ формообразующий ограничитель, в своё время ведь порождённый соответствующей скорее "варварской" активностью, то и сравнение русского Града именно с "цивилизованным" греческим полисом оказывается достаточно глубоко внутренне оправданным. Только вот оно приводит к неутешительным выводам в свете поставленного нами вопроса. Ведь если гибель греческой свободы была обусловлена её зависимостью от породившего её высокоразвитого, гармоничного в себе объективного духовного единства, сделавшей свободу неспособной превратиться в надёжную опору для своей опустевшей колыбели, то в нашем случае, тем более, более радикальная по своему принципу, но находящаяся в стадии формирования свобода христианская была обречена на ещё более решительное расхождение с традиционной, языческой по происхождению государственностью. И не случайно погубившая независимость Эллады перманентная внутренняя война всех против всех успела обрести для себя параллели и в истории предордынской Руси.
    Забегая несколько вперёд, я хочу заметить, что не считаю плодотворным рассмотрение гипотетических альтернатив типа "а что было бы, если бы..." в приминении к истории. Я придерживаюсь взгляда на историю, который можно охарактеризовать как если не провиденциалистский, то, во всяком случае, телеологический. Интересно, что в наше время люди, готовые объявить себя чуть ли не клерикалами, тем не менее практически решительно отвергают провиденциализм, что не мешает им в то же время придерживаться общей для них с остальными парадигмы "прогресса". Люди, отрицающие наличие смысла в истории вообще, тем не менее придерживаются, хоть часто и неосознанно, грубой телеологии этой парадигмы, в соответствии с которой вся история сводится к полностью "сдутому", исчерпавшему себя основанию теперешнего, моментального среза её, противоречиво полагаемого в качестве некоторого абсолюта, - абсолюта, отрицающего себя всякий момент. Неудивительно, что при таком взгляде до сих пор не удалось обосновать историческое знание. Дело здесь в том, что отсутствие у истории имманентной осмысленности, содержания, неминуемо делает бессмысленным и всякое рассмотрение её. Ведь исследовать можно только конкретное, завершённое в себе. История, говорит Шеллинг, имеется только там, где есть некоторое "откуда" и некоторое "куда", где есть определённый принцип развития и понимания одновременно. Поэтому постижение ЦЕЛОГО должно быть имманентной основой и целью познания частей. Собственно говоря, замкнутая на сегодняшнем моменте телеология "прогресса" представляет собой паллиатив такого рассмотрения, который должен был появиться в момент зарождения зачаточного исторического знания. И он тоже указывает, что настоящее познание истории сделается возможно только тогда, когда высвобождающее настоящее постижение будущего в исполненном динамики единстве со всей целостностью предшествующего развития сделается действенным принципом ( и осознает себя как таковой) осуществления свободы человека, в которой знание едино с действием.
    Так вот, хоть по большому счёту бессмысленно спрашивать, что было бы, если бы из целостности истории были изъяты её ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ моменты, можно всё же спросить и о перспективах Руси БЕЗ МОНГОЛЬСКОГО ИГА и его политических последствий. Даже беглый взгляд на природу гармонии, вызывающей у нас восхищение и гордость, показывает, что она возникла, в определённом смысле, случайно в момент радикального РАСХОЖДЕНИЯ принципов, единство которых было в ней заключено. Но ведь тот факт, что соответствующее развитие оказалось прервано, заставляет как раз подумать о том, что это, можно сказать, чудо было явлено как раз и не случайно. Потому что в таких масштабах случайностей в истории и впрямь вообще нет. Будущее, которое с этим связано, ДОЛЖНО было осуществиться. Ещё древние осознали простую и великую истину: то, что ЕСТЬ, есть ВСЕГДА. И то, что СОДЕРЖАТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ положено В ВЕЧНОСТИ, так или иначе найдёт способ осуществиться в непосредственной действительности: ведь как-то это должно свершиться. А поэтому для нас важно лишь понять, имеется ли такой содержательный принцип. Конкретный вопрос состоит в том, возможно ли было дальнейшее движение Руси в сторону пресловутого "западного пути" при описанных предпосылках? Но то самопроизвольное разбалтывание системной динамики, так сказать, которое тут уже началось и общую причину коего мы уже для себя отметили, заставляет вспомнить тот факт, что и ДЛЯ САМОГО ЗАПАДА развитие отнюдь не было самопроизвольным, а определялось влиянием призрака Империи и действительностью вселенской церкви. Стало быть, здесь требовалось, во всяком случае, и втягивание России непосредственно в орбиту западного мира. Но, даже оставив в стороне мысль о выглядещем впрямь слишком уж провиденциально предшествующем присоединении к восточной церкви, а также об отсутствии значимых исторических достижений других славянских народов, по указанному пути пошедших так или иначе, мы вынуждены спросить, а в какой мере можно считать возможным подобное втягивание с учётом уже самого масштаба страны и в любом случае сохраняющего исключительную значимость фактора "Великой Степи"? Не обречено ли оно было остаться чем-то половинчатым и сугубо деструктивным в конечном итоге: разрушающим самобытные основания русского духовного строя - и не дающим взамен необходимого принципа устойчивости? И не выглядит ли это страшное, шоковое и, можно сказать, ПРЕВЕНТИВНОЕ вмешательство Степи, предвасхитившее её, быть может, в дальнейшем хоть и размазанное во времени, но в конечном счёте ещё более губительное влияние, - не выглядит ли оно также чем-то логичным, жестоким, но всё же ОТВЕТОМ на эпохальный вызов, стоявший перед Русью и уже сознававшийся мыслящими людьми эпохи?
    В пользу подобной версии, как известно, высказывалось много различных соображений. Но для нас важно даже не это. В конце концов как некоторая объективная телеология исторического развития, так и представления о спасительной (или, напротив, роковой) случайности, определившей судьбу народа, - это всего лишь гипотетические построения. А что для нас является безусловно важным, так это вопрос о том, насколько произошедшее соответствует тому собственному, внутреннему БЫТИЙНОМУ началу существования народа, представление о наличии котрого является нашим главным предположением. Мы уже видели, что в случае Запада подобное соответствие имеется: "варварский" (или, если угодно, "мужественный") принцип германской души продемонстрировал удивительную гармонию не только с радикальной формой средневековой религии (то есть католичества как христианства средневекового par exellence), но и изначальной неприкаянности, без-государственности этих народов, оказавшихся способными к политической самореализации только под влиянием римского наследства и страшной дисциплины, навязанной им церковью. Но тогда наличие у русских изначальной гармоничной языческой государственности вкупе с "женственностью" национального духа уже само по себе свидетельствует нам о неорганичности для России западного пути. Вместе с тем мы сразу видим (всё будущее, вплоть до революции, это подтверждает), что Россия, очевидно, как христианская страна, оставалась всё же подвержена власти общего принципа Средневековья как эпохи утверждения субъективной свободы, внутренней автономности человеческого духа: та эпоха, в которой Запад, безусловно, нашёл себя, должна была, оставаясь в чём-то важном нам чуждой и враждебной, совершить свою работу и у нас. А тогда поставленный в этом абзаце вопрос приобретает следующую форму: РАДИ ЧЕГО же Россия должна была пройти через это отчуждение? Ведь мы-то сейчас обсуждаем проблему БУДУЩЕГО России, и нас должно интересовать то, каким образом она сможет осуществить себя в нём. А тогда нам ничего не остаётся, как искать возможность ПРИМИРЕНИЯ изначального, природного принципа, задающего самобытность народного бытия, с результатами того, отчуждённого развития, и надо ли уже говорить, что в этом свете позитивная роль если не самого татарского нашествия, то, во всяком случае, порождённой им политической организации Руси, могла состоять только в КОНСЕРВАЦИИ этого принципа, создании условий для его сохранения для будущего, следующего ЗА Средневековьем?
    Ну, так что ж, вполне очевидно, что она и ДЕЙСТВИТЕЛЬНО состояла в этом: в том, чтобы утвердить отчуждённую государственность, соответствующую основному смыслу средневековой эпохи, во-первых, в условиях, отсутствия ИЗНАЧАЛЬНОГО отчуждения, существовавшего между германским варварством и витавшими посреди серой мглы этого времени политическими идеалами Империи, а во вторых, - минуя то специфическое развитие, характер которого исключал возможность возвращения к природному, связанному изначально с язычеством основанию государственности. В самом деле, можно, несколько упрощая, сказать, что абсолютизм как РЕЗУЛЬТАТ формирования на Западе городской цивилизации был, в определённом смысле, в своём принципе СРАЗУ задан в России, задан давлением извне. Именно поэтому он, разумеется, так и остался чужд и враждебен так или иначе в самом деле тяготевшей к "бюргерству" городской культуре, будь она "новгородская" или собственно "московская". Но ведь, с другой стороны, подлинной основой формирования подобного рода "автономной" культуры не может быть нечто иное, нежели индивидуальное самоуглубление духа, осуществляемое благодаря христианской религии, - в этом, конечно, и состоит действительный смысл, стоящий за убогими рассуждениями Вебера о "протестантской этике". А отчуждение самосознания от НРАВСТВЕННОГО ( в терминологии Гегеля, разумеется) единства государства и есть главная предпосылка указанного самоуглубления. Поэтому, в самом деле, издевательски поминаемая Широпаевым приверженность "попов" "ордынскому" государству оказывается внутренне оправданной: последнее и впрямь было необходимо для осуществления той работы очищения и освобождения человеческого духа, значимость которой такого рода мыслителям понять не дано. Вопрос весь в том, насколько далеко должна подобная проработка проникать, и мы ведь можем увидеть, что та фанатическая религиозность, которая поражала приезжавших в Москву византийцев и которая была проявлением именно ГОРОДСКОЙ культуры "ордынской" России, - что она имеет своим кореллятом фанатизм первых европейских протестантов, возникающий параллельно с абсолютизмом как ИТОГ средневековья. Стало быть, здесь, в городах, уже в начале развития, ИМИТИРУЮЩЕГО историю феодального Запада, отчуждение дотигало крайне высокого градуса, заставляя самосознание искать прибежища в религии, в собственной глубине.
    Что ж, можно сказать, что это отчуждение сыграло, вероятно, значительную историческую роль, выйдя на поверхность в эпоху, когда источник "индуцированного" русского абсолютизма перемещался с востока на запад, то есть в эпоху смуты. Но в том-то и дело, что такая предзаданность отчуждённого государственного единства, блокируя приведшее к формированию абсолютизма на Западе развитие феодализма, вместе с тем сохранила всё же в неприкосновенности глубинное основание неотчуждённой "языческой" нравственности. Об этом основании - сельской общине - написано за два века много верного и ещё больше вздора, но мы, можем, во всяком случае, констатировать следующее: общинный уклад есть достаточно причин рассматривать именно как элемент "полисного" устроения неотчуждённого государства, которое, очевидно, в античном мире постепенно пришло к своему естественному завершению в "демократической" культуре городов, обусловив органичность и "пластичность" греческой и италийской свободы. У нас же этот процесс оказался прерван на некоторой более ранней стадии таким образом, что города как раз как бы исчезли, оказавшись в неожиданно возникшей "зоне отчуждения", так сказать. Но при этом здесь, с одной стороны, уже присутствовало то, что, как отмечалось выше, способно утвердить свободу, в древности слишком привязанную к конкретной действительности государства, уже в ней самой: христианская религия, причём в форме, допускающий "симфоническое" единство со старыми формами нравственной жизни народа. Ну а с другой стороны... в том-то и дело, что "проглотившее" духовную и политическую действительность городов (и княжеств) отчуждённое государство вместе с тем сумело также и сконцентрировать и привязать к себе себе утратившие свою естественную цель, так сказать, токи излучения духовной энергии, того самого таинственного света, который озарял древнюю Гардарику в тысяче разбросанных по её просторам малых центров. Теперь этот свет должен был застыть в в некотором как бы замороженном, даже призрачном единстве, а ПУТЁМ к Невидимому Граду могла стать только эта самая "ордынская" государственность.
    Разумеется, в такой конструкции заключалось реальное противоречие, способное приводить к разрывам и столкновениям, которые при желании можно интерпретировать как проявления Великой Измены или чего-то в этом роде. Только вот надо бы научиться ясно понимать, что в этих проявлениях было случайным, впрямь занесённым откуда-то извне, а что было в самом деле исконно русским несмотря на то, что формы такого протеста обречены были отражать в себе воплощённое в московском государстве "азиатское" начало, - обречены в соответствии с "законом взаимного уподобления противостоящих социальных феноменов", как это формулировал А. Зиновьев. Но главный вопрос, встающий в свете всего сказанного выше, заключается в том, что же является истинно русским в смысле не изначальном, а ФИНАЛЬНОМ, что является ЦЕЛЬЮ того самого ПУТИ, что является тем итогом, в котором изначальное как раз и должно найти себя. Собственно говоря, этот вопрос отсылает ко вполне определённым событиям, к проблеме русской революции. Но связанного с тем отдельного и большого разговора можно и избежать, поскольку революция-то сама по себе тоже является всего лишь ПЕРЕХОДОМ. Но не находимся ли мы в той самой точке истории, где переход должен как таковой завершиться и вступить в свои права собственно то, к чему он направлен?
    Что ж, в самом деле, все эти разговоры, рассуждения и концепции, подобные тем, с которых нам пришлось начать в этой статье, появились не случайно. Они получили распространение потому, что пресловутая "ордынская" государственность, возобновлённая, можно, пожалуй, согласиться, Петром на новых основаниях, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЕРЕСТАЛА СУЩЕСТВОВАТЬ. И случилось это, разумеется, не сегодня. Просто сейчас отступила в прошлое и та ВРЕМЕННАЯ власть, которую революция создала для себя в качестве замены. В данный момент мы просто вновь столкнулись лицом к лицу с фундаментальной ситуацией эпохи: эпохи КОНЦА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ, разрушившей институты последнего. И в свете этого нападки на такие институты выглядят достаточно нелепо, тем более что ведутся-то они на самом деле, в соответствии с законом Зиновьева, с вполне азиатских позиций. В действительности же мы, в определённом смысле, оказались возвращены и гораздо дальше назад: ко времени разложения первоначальной, до-средневековой русской государственности. И вопрос о её восстановлении стоит перед нами с той же самой остротой. Почему это так? Очень просто: потому что у нас не созданы, и не могли быть созданы, те механические образования, которые на западе заменяют мёртвое "национальное" государство и которые подобны в этом смысле тем, что позволяли античному миру существовать полтысячелетия уже после известия о смерти великого Пана, после гибели его духовного принципа. Даже забавно, что наши националисты продолжают находить в Европе образец, который можно перенять, дабы создать нацию. На самом-то деле то, что можно перенять, то есть формальная структура, есть, разумеется, нечто прямо противоположное ЖИЗНИ нации. В ней народ УМИРАЕТ, принося себя в жертву. Судьба западных народов в том и заключалась, чтобы принести себя в жертву такой мертвенной организации. Они именно сожгли свою всеобщую, народную душу в пламени религиозной революции с тем, чтобы явленная в итоге абстрактная и внутренне пустая в своей предельной заострённости свобода затем умерла в подчинении бессмысленному механическому самораскручиванию упомянутых структур.
    И особенно поучительно при этом, что всё же в момент гибели на Западе средневекового государства эти СИМУЛИРУЮЩИЕ его действительность образования и в самом деле поглотили остаток заключённой в природном основании бытия народов одушевляющей энергии, - поглотили с тем, чтобы, использовав её для завершения своего оформления, изрыгнуть этот огонь в пустоту. Но ведь в результате романтической реакции в Европе произошло и нечто гораздо большее, нечто очень ярко подчёркивающее актуальность для нас изысканий, которыми я здесь занимаюсь. Ведь государство Владимира Мономаха, ещё языческое по своей природе, но уже пришедешее к христианству, имело свой аналог и на западе. И это государство - всеевропейская империя франков - было ВОССТАНОВЛЕНО именно после революции! Восстановлено в результате устремлёния свободы к ПРИМИРЕНИЮ с конкретностью и красотой природного принципа бытия народа, - ЯЗЫЧЕСКОГО принципа, хранившегося всё же прекрасной Францией для того, чтобы подобным образом попытаться преодолеть пустоту после-христианской свободы возвращением к дохристианскому её основанию и тем самым возродить ведь, быть может, и подлинно свободное, несредневековое христианство. Не показывает ли неудача этого великого проекта ДЛЯ ЧЕГО нам нужна была та самая азиатская государственность?.. И случайно ли было вмешательство России в связанные с этим события?..
    Но в случае Франции мы встречаем ведь НЕГЕРМАНСКИЙ в своей основе народ - и надо ли удивляться, что величие империи Наполеона оказалось, с одной стороны, столь же кратковременным, как и существование древней империи Александра: как для завершения стремлений последнего потребовалась римская суровость, скорее чуждая "ширококрылых вдохновений", так и тут нужно было нечто аналогичное. Таково, казалось бы, может быть здесь объяснение, однако, с другой стороны, ещё живо множество людей, которые видели, как аналогичный проект осуществляла и сама Германия. Здесь сила язычества действовала уже не как просветляющая и примиряющая основа, а как ОСОЗНАННО ИСПОЛЬЗУЕМОЕ ОРУДИЕ. Так не было ли и здесь губительным иное, более радикальное соединение возродившегося в предсмертном рывке варварского духа германцев с им же порождённой абстрактной свободой, знающей себя лишь как ПРОИЗВОЛ, для коего "всякое бытие есть БЫТИЕ ДЛЯ ДРУГОГО, или ВСЁ ПОЛЕЗНО"? Не в том ли в обоих случаях дело, что выжженное изнутри самосознание западных народов просто уже окончательно замкнулось в своей завершённой великой исторической миссии - утверждении самодостаточности индивидуальности?
    Однако тем не менее мы можем констатировать, что даже это, во многом уродливое историческое явление оказывается подтверждением выдвинутого величайшими мыслителями Запада требования осуществления примирения абстрактной свободы с природным основанием бытия народа: требования, обусловливающее возможность для народов Запада прорыва в будущее. И ведь, если вспомнить об этом, мы, с учётом сказанного, сразу видим, что невыполнимость указанной задачи проистекает просто из самых первых принципов классической философии, причём не только новоевропейской. А именно, собственно, уже в "Филебе" с предельной артикулированностью выражено как основополагающее утвеждение о том, что синтез, единство противоположностей, представляет собой ОТДЕЛЬНЫЙ принцип, не сводимый к ним. И вот, стало быть, если принципом древнего мира оказывается господство объективной духовной субстанции государства, подчинившего себе языческую религию, а Средневековье характерно утверждением посредством христианской религии рефлектирующейся в себя свободы самосознания, то единство или "примирение" обоих начал должно, вообще говоря, сделаться принципом новой, завершающей эпохи истории. При этом пресловутое "Новое время", которое принято считать полагающим Средневековью предел, оказыывается таким же ЗАВЕРШЕНИЕМ Средневековья, каким, собственно говоря, была античная цивилизация в отношении ко всему огромному циклу древней истории: самоотрицающим завершением, в котором принцип БУДУЩЕГО являет себя с тем, чтобы в итоге застыть в невыносимой неопределённости, противоестественном равновесии с исходной исторической доминантой. Так было в момент возникновения христианства и одновременно Империи, но не естественно ли аналогичным образом определить и период страшных потрясений новейшей истории, сопровождающихся в целом беспрецедентным духовным опустошением? Впрочем, прямого соответствия тут ожидать не приходится, поскольку Древность и Средневековье противоположны друг другу не вообще, а конкретным образом: как ОСНОВАНИЕ и ПЕРЕХОД, в итоге к основанию возвращающий. И в качестве перехода Средневековье должно ведь, очевидно, само переходить в будущее более непосредственным и динамичным образом, чему есть и дополнительное подтверждение.
    В самом деле, вспомнив опять высказывание Шеллинга о новых народах, выходящих из тьмы для создания нового мира, мы, конечно, сразу видим, что таковых найти уже не удастся. Ведь и бессмысленно было бы искать их за пределами Европы. Ну а ответом на вопрос о том, откуда эти народы (или НАРОД) должен появиться, являются все предшествующие рассуждения. ЕСТЬ такой народ, который, пройдя сквозь Средневековье и усвоив его принципиальные достижения, сохранил также и не растраченную вполне энергию изначального природно-духовного единства и вместе с тем сумел создать к моменту окончательного разложения старого уклада великое государство, способное противостоять всему остальному миру ради утверждения самобытной основы своего существования. Вот для чего было также, во всяком случае, НЕОБХОДИМО отчуждающее влияние Азии, или Степи, осуществлением коего она, быть может, оправдывает своё присутствие в провиденциальном замысле истории. Но влияние такого отчуждения, пожалуй, является и чем-то бОльшим, сохраняет своё значение для будущего. Ведь за века своего господства над Русью оно, пожалуй, должно было и в самой славянской душе утвердить противоположный её изначальной пассивности "мужественный" принцип, присутствие коего открывает дорогу будущему синтезу. Говоря же о последнем, мы можем заметить, что его главным определением является КОНКРЕТНОСТЬ, то есть динамичное и живое, в высшей степени определённым образом ориентированное соединение противоположностей. Христианская свобода, которой впервые предстоит самой действительно восстанавливать своё живое основание, должна в себе обнаружить действенный принцип МЕРЫ, упорядоченный и творящий РАЗУМ. Женственная душа России, дабы прийти к уготованному ей торжеству, должна облачиться в доспехи Афины Паллады и взять в руки её неотразимый меч. Ведь в новом старом мире ей, России, действительно одной придётся играть и роль Рима, которую не случайно ей предрекают уже давно, но одновременно именно и Афин тоже. Такова на самом деле перспектива, увидеть которую из сегодняшней мутной тьмы кажется невозможным. Но не она ли сама должна послать нам первый луч, это тьму разрывающий? А для этого требуется только, чтобы мы уже сейчас в своей работе осмысления реальности научились выходить за пределы плоских рассудочных схем, оставляющих нас в плену непосредственно наличной ложной ВИДИМОСТИ, и обращаться к настоящему разуму, в глубине жизни и истории открывающему подлинные великие силы, историю творящие.
    Thursday, November 8th, 2007
    6:19 pm
    По поводу статьи Фурсенко об "историческом коммунизме".
    http://rus-proekt.ru/power/2189.html

    Автор берёт такой методологический разгон, что невольно думаешь: не ровён час - сейчас взлетит, начнёт говорить о сути, об историческрй необходимости и о свободе. А что ж в итоге? Берутся с потолка три совершенно не имеющие отношения к делу псевдопонятия или, лучше сказать, жупела, и всё сводится к их... гмм... развенчанию. Но что советский коммунизм не есть та или иная чушь - это не надо обосновывать. Говорить стоило бы в том случае, если бы было обнаружено, а что же он всё таки ЕСТЬ, чем он является в своей уникальности. В том-то и суть, что бесполезно применять готовые абстракции к таким явно НЕСОИЗМЕРИМЫМ явлениям. И постигаться таковые должны не посредством приклеивания ярлыков (или их отклеивания), а посредством погружения в ДИНАМИКУ, в ЖИЗНЬ истории. Постигаться потому не извне, а только изнутри. Ну, а для этого надо иметь конкретное представление о том, во-первых, что вообще ПРОИСХОДИТ В ИСТОРИИ. Во-вторых же, история, говорит Шеллинг, есть только там, где присутствуют некоторое ОТКУДА и некоторое КУДА. Только в контексте такого перехода возможно историческое постижение. Коль скоро же речь идёт о явлении современном, это самое КУДА должно не столько вообще абстрактно постигаться, сколько и ПОЛАГАТЬСЯ ВОЛЕЙ ТВОРЧЕСКОЙ МЫСЛИ. Именно с этим связано на самом деле актуальное для нашей эпохи понятие истины, а не с глупой отрешённостью и дятелным долблением тупого по мёртвому.
    Thursday, November 1st, 2007
    12:46 pm
    Отклик на статью Ремизова "О революции-2" (http://www.apn.ru/column/article18176.htm)
     Не устаЮ удивляться этой странной особенности мышления интеллектуалов, этой систематической бессистемности. Они могут порою погружаться как бы в серьёзный анализ, направленный на выявление закономерностей, что-то с чем-то сцеплять и скомпоновывать, раскладывать по рубрикам, но в итоге у них всё равно получается одно: в истории ВСЁ случайно, всё является результатом произвола и взаимодействия всякого рода субъективных факторов, за пределы коих анализ не может выйти. Всё рассыпается в сполохе отдельных явлений и опосредований, и ПОНИМАНИЕ оказывается невозможным, да и становится ясно, что к нему и не стремятся, не считают его необходимым. Но тогда за что идёт борьба, ради чего это нужно? Нет, я, конечно, могу понять, что существует некоторая ушибленность "формационным подходом", но пора уж и приходить в себя, начинать осознавать, что стремление к свободному пониманию саморазвивающегося какого-то объективного исторического содержания представляет собой для познания некоторый внутренний императив, от коего невозможно безнаказанно избавиться. Прыгая от одного случайного объекта к другому, ничего прочного, реального и заслуживающего имени "знание" добыть нельзя. Так могут рождаться только пустые слова.
    Ну, стало быть, читаем в первом пункте у Ремизова: "Всякая революция интересуется равенством". Вот вам и полный набор: тут и неопределённо-открытое множество "всяких" революций, тут и присущая им странная способность чем-то, видите ли, "интересоваться", тут и итоговое ни к чему не обязывающее глубокомыслие. Ну что ж это за такие-сякие революции? Откуда сие разнообразие? Известно ведь прекрасно, когда объявились первые революции, какой у них был содержательный смысл и когда они закончились. Известно, что если отбросить всякого рода тудаобратные перевороты, происходящие регулярно в глубине Чёрного континента, то всего-то мы насчитаем полтора типа настоящих ("социальных") революций: 1)революции буржуазные - антиабсолютистские и 2) русская революция. Французская выделяется в первом типе своей схожестью с единственным представителем типа второго. Так вот, прежде чем начинать выискивать всякие СЛУЧАЙНЫЕ определения русской или какой другой "революции" в кавычках или без - типа "антиколониальности" или чего-то в этом роде, - прежде чем этим заниматься, не следовало бы сначала всё же попытаться выяснить, а в чём же проявляется сама "революционность" революции, её внутренняя природа? Что ж, определение "равенства" впрямь не является случайным. Указание на то, что логический принцип простого рассудочного тождества для революционного мышления является определяющим, отнюдь не ново, хоть, к сожалению, далеко не все об этом знают. Но в том, пожалуй, и дело, что в своей чистоте принцип этот определяющим является больше для революций буржуазных: там он и впрямь не столько болтыхается на поверхности, в лозунгах и субъективных установках участников событий, сколько именно изнутри пронизывает собою всё. Русская же революция как раз требует, пожалуй, явным образом истолкования не логического, а именно исторического. Глядя на неё мы как раз и можем осознать, почему нелепо до бесконечности множить "всякие" революции, пролонгируя их распространение в неопределённое будущее и внося их в свои политические программы. Революция как вообще некоторый ПЕРЕХОД предполагает, во-первых, некоторое ОТКУДА и некоторое КУДА. Как радикальное же ОТРИЦАНИЕ, как нечто негативное, она должна иметь своей предпосылкой нечто изначально позитивное - то, что подвергается отрицанию. И неужто так трудно понять, какой именно объект отрицания делает революцию настоящей, своей основательностью придавая и ей необходимую энергию и внутреннюю наполненность? Этот объект только один: СРЕДНЕВЕКОВОЕ ГОСУДАРСТВО. Подлинная революция отрицает лежащий в основании последнего специфический принцип гармонии социальных и политических отношений. И легко, во-первых, заключить, что, дабы постичь особую природу революции, в частности, нашей, не мешало бы проанализировать и особенности этого самого принципа на Западе и у нас. Однако для получения довольно содержательных выводов не обязательно забираться так далеко.
    Мы, например, можем сразу заметить, что поскольку отрицаемое революцией позитивное не нарождается каждое утро, подобно различным произведениям природы, а раз навсегда создаётся в течении нескольких столетий, то отрицать тут нельзя до бесконечности. Определённее говоря, если вы хотите быть революционером, то есть отрицать, то отрицать вы можете исключительно только это ЕДИНСТВЕННОЕ позитивное. Но, коль скоро уж зашла речь и о специфике русской и западной революции, то о последней ведь можно сказать, что она как раз, вооружившись упомянутым логическим принципом, перешла в итоге в ПЕРМАНЕНТНОЕ ОТРИЦАНИЕ, осуществляемое ИЗНУТРИ сохранившегося прочного старого остова. Голая отрицательность абстрактного рассудка, субъективной свободы лишь постепенно истачивает там остатки позитивного, подгатавливая лишь отложенное на неопределённый срок рассыпание всей системы в пыль. Здесь, конечно, нет уже никакой воли и энергии. Но в чём же тогда у нас проявилась называемая Ремизовым "ленинским волюнтаризмом" "способность коллективной воли изменить ход истории"? Что ж, для того, чтоб обнаружить ответ, достаточно подправить формулировки. Всё же такие выражения уж слишком наивны: любая воля, а тем более коллективная, сама является продуктом истории, и "изменить ход", разумеется, не может. Но она может стать двигателем истории, свободным субъектом саморазвития объективно исторического. И я могу тут сразу высказать простое, но довольно существенное определение русской революции, отсюда следующее: в своей радикальной отрицательности вырвавшись за пределы разрушаемого ею позитивного, она пришла к некоторому выворачиванию наизнанку своей негативности, полагаемой формально как НОВОЕ ПОЗИТИВНОЕ, но на самом деле утрверждающей лишь ТРЕБОВАНИЕ ПРОДВИЖЕНИЯ ИСТОРИИ ВПЕРЁД. Требование действительного выхода за пределы самоотрицающего принципа Средневековья и создания основ исторического порядка новой, третьей эпохи. Вот подлинное значение русской революции.
    Всё это я к чему говорю? Ну, вот, из-за чего не было и не могло быть настоящей "антибольшевистской революции"? Да потому, что отрицать тут в существенном плане было нечего. "Большевизм" жил именно отрицанием собственной отрицательности, и, когда последняя иссякла, он должен был испариться. Но, думая о будущем, мы должны ясно сознавать, что теперь-то уж точно "революционизировать" нам нечего. Сейчас мы просто-напросто возвратились к ситуации начала 20 века, когда средневековое государство разрушилось, а позитивные основания создания нового отсутствовали. Большевизм тогда просто-напросто предложил временное решение, сумев скоцентрировать высвобождающуюся при разрушении социальных связей энергию для решения внешних задач модернизации страны. В этом было его объективно-историческое предназначение. А сегодня нам не остаётся ничего другого, как искать решения уже куда более основательные, направленные на преодоление тысячелетнего духовного кризиса и способные сохранить свою действенность до конца времён. Я убеждён, что такие решения существуют, но дабы приблизиться к их обретению, надо как-то преодолеть эту самую мелочность, бессистемность и легковесность, свойственную мышлению интеллектуалов. По-моему, всё же существуют и предпосылки для чего-то иного. Достаточно именно просто спокойной и объективной оценки масштаба и исторической природы стоящих перед нами задач. Но как мне в этом смысле достучаться до народа, я не знаю. Может, кто подскажет?...
    Tuesday, October 30th, 2007
    4:22 am
    Статья в Назлобу.руhttp://www.nazlobu.ru/publications/comments1600.htm
     По поводу таких ужасных советских выборов. Типа, все эти люди думают, что их не уважили, не считались с их голосами и так далее. Тупо всё было, понимаешь ли, и серо. И потому "режим" был обречён. Но вам не приходило, друзья, в голову, что проблема была не в том, что "народ" лишали возможности чегой-то там выбирать, а в том, что вообще устраивали эту дурацкую комедию? С чего вы взяли, что "народ" выбрал бы что-то хорошее когда-нибудь, а не Ельцина с Путиным? Все ведь в глубине души прекрасно понимают, что реально разобраться в проблемах государства, сделать осознанный и ответственный выбор, могут только немногие, только ЧАСТЬ народа, настоящая элита, численность которой имеет своим потолком... гмм... численность КПСС, пожалуй. Так, может, хватить голосить о "народе", как это делала интеллипуция эпохи перестройки, вместо того, чтобы предлагать конкретные, серьёзные и ответственные решения - с известным результатом?... Может, пора уж определиться и сказать: мы, мыслящие и любящие свою Родину люди, ЗНАЕМ, что необходимо делать то-то и тот-то, - и начать хотя бы просто повторять это, на манер Катона-старшего, долбя в одну точку и генерируя резонансную частоту?.. Не будет ли даже это более эффективным, чем взывания к народному волеизъявлению?...
    Но для этого надо действительно ЗНАТЬ. И очевидно, что проблема именно в этом. "Элита" (можно и без кавычек) по-прежнему ничего не знает и НЕ ХОЧЕТ ЗНАТЬ.
    Saturday, October 28th, 2006
    11:02 pm
    Очень умная реплика Кости Крылова.
     http://krylov.livejournal.com/1385552.html

    Статья исключительно хороша, немудрено, что даже Ольшанскому понравилось. Неужто этакое негде опубликовать, кроме как здесь? Но что же дальше? Ведь вопрос-то весь в том, откуда взять настоящую власть, КТО может играть эту роль. Полагаю, что для начала надо как следует застолбить этот пункт: что у России (а тем самым у человечества, лидером коего она, так сказать, остаётся даже сейчас, поскольку заменить некем), - что у России вообще НЕТ И НЕ БЫЛО (СССР) других проблем, кроме этого пункта с вопросом о ПРИНЦИПАХ ФОРМИРОВАНИЯ И ВОСПРОИЗВОДСТВА ГОСУДАРСТВЕННОЙ ЭЛИТЫ. Лично я это всегда повторяю в качестве некоего ceterum censeo, и опробовал уж на кое-ком из лидеров обчественного мнения. Результат не слишком вдохновляет, так что тексты, подобные обсуждаемому, действительно бьют в точку. Но почему же вызов игнорируется? Не потому ли, что существует некое принципиальное ограничение, заведомо перекрывающее доступ к решению, которое должно ведь само притягивать мысль некоторым образом, дабы привести её в движение?.. Вот мы видим, что в отношении обсуждаемого в тексте Константина предмета сошлись представители враждующих лагерей (автор и Ольшанский), которых можно назвать, во всяком случае, УМНЫМИ представителями своих сторон. Это именно тут их свело, но что же сами они, собственно говоря, могут предложить в качестве упомянутого решения? Я вот поглядел "социальные" принципы Ольшанского и, если отбросить марихуану и содомитов, многое надо признать дельным (да оно очевидно, ума-то и не надо большого - просто смелость для говорить, т.с.) Но кого это может мобилизовать и ВДОХНОВИТЬ НА СЛУЖЕНИЕ? Мифических "комиссаров"? На самом деле всё это - ВНУТРИ чего-то существующего, из этого не возикнет та ТЯГА, которая в состоянии за собой увлечь ЦЕЛОЕ - через тех, кто способен воспринять ИДЕЮ, перетаскивающее Прошлое (с такой буквы) в Будущее, пронизывающую всё же наш убогий срез своими силовыми линиями. Но даёт ли нечто подобное и то, чем занимается Костя с соратниками? ЗАЩИТА, ИНТЕРЕСЫ (русских), - это что-то лишь реактивное, зацикленное на существующем (налично сущем) и лишённое тем самым настоящего свободного дыхания. Не место тут распространяться про то, как ИДЕЯ постигается, но надо всё же заметить, что вопрос о подлинном принципе воспитания элиты был решён тем же, кем и поставлен впервые, - божественным Платоном. И если говорить о том, как определить содержание исторического "прогресса", то ответ - следующий: "прогрессом" является увеличение актуальности найденного Платоном ОКОНЧАТЕЛЬНОГО решения. И именно к этому решению нас толкает, можно сказать, тыкает носом это самое мерзкое глумление над вчера ещё несомненно великим государством взбесившегося партхозактивного быдла, возглавленного отставными топтунами. Надо только решиться это вполне осознать, "дозволить" себе "переступить границу", как говорит старик... впрочем, кто в теме, - поняли. Что этому мешает? Ответ очевиден, не рассмотрели - спросите у Честертона, и он вам сразу скажет : ГОРДЫНЯ. Гордыня замкнувшегося в себе "интеллекта", не решающегося поверить, что есть нечто вне его. Увидев тут скромно-кокетливо повёрнутую головку Ольшанского, я заглянул на страничку его, и там обнаружил его "хит-парад" - "музыку", которую он любит. Вот вам и ответ (наряду с дискуссией на сайте АПН по поводу "русского рока", например). Чтобы видеть и понимать настоящее, БОЖЕСТВЕННОЕ в истории, надо уметь видеть вообще ПОДЛИННОЕ, - подлинное ИСКУССТВО и подлинную МЫСЛЬ. То есть ведь, собственно говоря, достаточно, повторяю, просто ПОВЕРИТЬ, что нечто такое есть - и тогда появится шанс найти своё собственное место в этом НАСТОЯЩЕМ. Не могу сказать, найдутся ли в самом деле люди, способные на это, но я ЗНАЮ, что это должно произойти, даже не может не произойти... только не вижу пока, как к этому прийти, как достучаться до кого-то...
    Sunday, October 22nd, 2006
    4:55 pm
    Продолжаем чтение назлобу.ру - Лодыгин, "Накануне".
     http://www.nazlobu.ru/publications/comments1026.htm#comments

    Какая глубокая мысль - власть является главным врагом русских! Только вот формулировка не вполне ясна: данная конкретная власть или же вообще власть как таковая? На самом деле получается последнее, потому что автор не затруднил себя ответом на вопрос: а почему у русских образовалась эта плохая власть? Кто и что помешало им создать для себя хорошую? Или русские настолько жалки, что не способны нести ответственность за свою власть? На самом деле ответственность должны нести те, кто претендует на роль мыслящей элиты и при этом не желает учиться и думать о том, как решать глобальные, вековые проблемы, все эти "старые, гнилые раны" лечить, а ограничивается выдумыванием зажигательных лозунгов. У России нет и не было (СССР) иных существенных проблем, кроме отсутствия мыслящей элиты - мыслящей и ответственной одновременно. Здесь мы видим, что дело в этом смысле по-прежнему плохо.
    12:20 pm
    По поводу статьи Голышева "Не бойтесь!"
     http://www.nazlobu.ru/publications/article897.htm

    Всё-таки вот эти ребята молодые... чувствуется, что для них всё началось уже ПОСЛЕ. После того, как Россия впала в небытие. И всё, о чём они рассуждают, находится ВНУТРИ этого небытия. Их, видите ли, беспокоит плохая власть, с которой не страшно и повоевать за "хорошую жизнь". И невдомёк им, что плохая власть появилась не от сырости, а от того, что никто не смог создать хорошую. Что есть эта колоссальная проблема, вопрос: на чём может быть узиждена, так сказать, эта самая эффективная власть? Да и в чём её эффективность вообще должна заключаться? И вот, вместо того, чтобы думать над этим, исследовать причины, как старик призывал Аристотель, они совершенствуют стиль и пишут на загляденье лихие статейки. А между тем упомянутое исследование показало бы им, что перед нами просто ТЫСЯЧЕЛЕТНИЙ кризис, сравнимый с упадком нашей Ойкумены времён поздней империи (Рима). Что речь не о власти сейчас идёт, а о том, чтобы открыть новую, третью эпоху истории. Ну, и как же им это объяснять?...
    3:52 am
    Два письма юноше, обдумывающему житьё, о материализме и идеализме.
     Я подумал, что раз уж пошла такая пьянка и я принялся коллекционировать online свои произведения того или иного качества, то уместно было бы тут вывесить два письма, которые я написал реально существующему юноше из Мариуполя, с которым я познакомился на форуме, посвящённом классической музыке. Его оригинальные сообщения с вопросами, пожалуй, нет особого смысла разыскивать. Привожу только ответы. Итак

    Письмо первое.

    Дорогой Андрей, очень рад твоему письму (уж позволю себе, как старый аксакал, сразу перейти на "ты", хорошо?). Приятно, что вообще, во-первых, есть такие вот думающие молодые люди, во-вторых, что я в этом смысле в тебе не ошибся, и в третьих, то, что ты здесь пишешь, весьма симпатично.
    Прошу прощения, что не ответил вовремя - так уж в эти дни оказался загружен. Пожалуй, сразу возьму быка за рога. Я бы вот что отметил: непродуктивность всех этих более или менее примитивных альтернатив типа "материализм - идеализм", "сознание - духовный мир" и так далее. В них присутствуют определённости, так сказать, десятого порядка. Фиксация такая потому и возможна, что всё это - вещи скорее выдуманные, далеко отстоящие от того, что действительно ЕСТЬ. А по поводу "материализма - идеализма" хочется следующее сказать. Тут тоже нет никакого выбора между зафиксированными определённостями. Потому что и "материализм"-то сам по себе есть что-то довольно плохо объясняемое с позиций его самого. В отношении же "идеализма" и вовсе вздорно представление о позиции, стоящей как бы над ним и оценивающей его в смысле сравнения с его (мнимой) противоположностью. Мнимой потому, что
    противоположности должны же быть в каком-то смысле соизмеримы. Но если "материализм" при всей своей неопределённости с точки зрения барахтающегося в нём сознания всё же суть нечто всем понятное, то для того, чтобы понять, что такое "идеализм", надо самому быть "идеалистом", то есть просто видеть несостоятельность этой самой "противоположности". Впрочем, сформулировав этот тезис о неуловимости идеализма, я могу тут же его и опровергнуть в некотором смысле, очень прямо указав, что есть он такое. Люди-то очень странно, в свете, впрочем, советских учебников, часто понимают эту проблему "основного вопроса". А речь идёт о простом: надо ли вообще мыслить. Только и всего. Потому что... уж не помню, что там говорят про то, что такое "дух" в учебниках по диалектическому материализму, но в действительности-то всё обстоит очень просто: дух - это чистая деятельность. И вопрос-то в том, что первично: деятельность или пассивность, какой и соответствует химерическое представление о "материи". Но ведь в такой-то постановке ответ очевиден. Ведь, во-первых, деятельность есть: это мы, что называется, знаем непосредственно. Потому что мышление-то наше - это деятельность, в которой мы материи не ощущаем. И вот, во-вторых, очень легко себе представить, что деятельность может, во всяком случае, изобразить пассивность, что-то в себе зафиксировать. Но вот что пассивность в то же время есть и деятельность, порождает деятельность как нечто вторичное, - это ведь явный абсурд. Просто диву даёшься, как это относительно вменяемые люди столько лет рассуждали про "единство и борьбу противоположностей" как "атрибут" материи. Это явно очень грубый схоластический приём: произнести словечко "атрибут", которое якобы объясняет, как деятельность проникла в то, что первично, но, по определению своему, как материя, деятельностью, то есть духом, не является... (Хотя те, кто это придумал, были людьми очень прожжёными. Они создали мошенническую, но по своему очень сильную и действенную систему, вполне способную противостоять другим системам этого времени, поскольку она заранее знала свои недостатки все и брала у противников куски их учений, чтобы залатать дыры). На самом деле не так легко объяснить и то, как пассивность, ограничение проникает в чистую деятельность, но это по крайней мере есть некоторая осмысленная сама по себе проблема. В отличие от обратного... В общем, Андрей, я хочу донести эту простую идею: "идеализм" - это просто система МЫШЛЕНИЯ, основанная на принципе "подобное познаётся подобным". "Материализм" же, во всяком случае, кладя в основание абстрактное представление о пассивности (потому что уж само-то пустое пространство, без которого невозможно представлять материю, просто заполняющую его, - оно-то пассивно), - материализм остаётся системой НЕ-МЫШЛЕНИЯ. Но ведь мы мыслим! И поэтому нам остаётся только быть последовательными, стремясь к свободе как подлинному единству нашего духа с объективной действительностью. Вопрос лишь в том, способны ли мы к этому - к достижению настоящей свободы, и ясно, во всяком случае, что такое не может быть слишком просто. Речь идёт о том ведь, чтобы действительно взлететь. Но секрет сугубой популярности "материализма" в наше время заключается в том, что он предлагает как раз иную свободу: свободу от мышления. Он просто систематически обрывает этот полёт мысли, пытаясь придавать ей форму ОТДЕЛЬНЫХ ПРЕДМЕТОВ осязаемого мира, которые, конечно, как таковые в мышление входить не могут и влезают туда именно в виде абстрактных представлений, "замораживающих" движение мысли вверх, чреватое, быть может, падением, но - единственно соответствующее её природе! Потому что ведь - что же является целью такого движения? Вовсе не разрешение каких-то "основных" или второстепенных вопросов. В том-то и дело, что привязавшись к таким вещам - чему-то заранее по необходимости произвольным образом зафиксированному и ограниченному - мы уже заранее капитулировали перед не-мышлением, то есть "материализмом". Потому что надо просто осознать, что отдельные вещи всегда существуют только в ВОЗМОЖНОСТИ, в нашем представлении, случайным и произвольным образом их вырезающем из весобщей ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. Но конкретным и по-настоящему действительным, тем, что ЕСТЬ, может быть только ЦЕЛОЕ, объемлющее всё. И такое движение не может чем-то быть иным, как именно взаимным переходом и порождением всех отдельных явлений, в котором ограничение "материальности", столь характерное для нашего обыденного опыта, не может не сниматься. А такое единство ведь по своей форме как раз и оказывается тождественным нашей мысли, на этом как раз уровне оправдывая прицип "познания подобного подобным". И коль скоро единство всех вещей само не может быть отдельным предметом, познаваться оно должно именно в качестве движения и перехода. Познаваться своим непосредственным присутствием в сознании. Мыслить - это значит просто ВИДЕТЬ его, вернее, слышать всеохватывающую МУЗЫКУ вселенской жизни. Так что цель подлинного познания вовсе не в составлении схем того, что внешне нам, остающихся и самих вне нас. Познание - это как раз актуальность самого абсолютного единства Всего, котрое ведь именно само приходит тут к своему завершению. Вот в чём смысл этих самых слов Гераклита про "познание Логоса, господствующего во всём", которые вместе с положением Парменида о том, что "мысль и то, о чём мыслится, есть одно" представляют собой как бы два опорных столба, что ли, всей философии. И вот только такое проникновение к настоящему бытию даёт нам не формальный, а также действительный и живой критерий не абстрактного "разрешения" раз и навсегда определённых вопросов, а ПОНИМАНИЯ, освобождающего наш дух и позволяющего переходить к по-настоящему свободному ДЕЙСТВИЮ. Вот каков полёт, к которому надо стремиться, и на вопрос, как его достичь, ответ один: надо решиться мыслить. И этому помогают, конечно, только настоящей мыслью, живой и борющейся, наполненные книги. Не так их много, и их надо читать. Могу назвать тебе, Андрей, таких для меня исключительно важных авторов. Во-первых, Платон (отдельно - "Горгий", а так - "Федон", "Пир", "Федр", "Тимей", "Софист", "Филеб"). Потом - некоторые "Эннеады" Плотина, добавляющего к Платону Аристотеля (сам Аристотель не всегда так действенно выражает свою мысль). Важнейший, прекраснейший автор - Лейбниц. Он - просто в центре всего. Все эти статьи в первом томе - очень важные. В том числе и переписка с Кларком: там как раз видишь, как работает это самое обращение к единству вещей... Дальше - просто : Шеллинг, Гегель, Бергсон. У Гегеля, конечно, - лекции по истории философии. И многое другое. Шеллинг, - ты, наверное, знаешь, моё к нему пристрастие. Прежде всего - второй том. Надо стремиться везде быть внимательным к тому, что говорится - но и оставаться свободным, улавливать музыку, прислушиваясь к отклику таких мыслей в тебе самом, в твоём опыте. Бергсон же - не случайный автор. Он именно подходит к проблеме с той стороны, которая сейчас кажется самой актуальной, непосредственно нас затрагивающей. Например, тот вопрос, про который ты говорил. Здесь важна прежде всего не "Творческая эволюция" знаменитая, а другая, по-настоящему главная его книга -"Материя и память". Вот это и надо читать, - не очень важно, кстати, в каком порядке, потому что ведь - не один раз. В твои года можно потихоньку начинать, нормально так. А для чего всё это нужно... ну, я не буду опять тут рассуждать про сократовское "согласие с собой", ради которого стОит прийтив противоречие со всем миром. Всё-таки и мир этот очень скоро уж не сможет дальше жить, пробавляясь сказочками, что подсовывает ему эта оголтелая торгашеская идеология 18 века. Скоро всё-таки придётся начать мыслить по-настоящему, так что знание это - вполне актуально. Странно звучит, конечно, но я так думаю, что называется, не с бухты-барахты. Ух, не знаю, что у меня тут такое получилось; наверное, это просто задел для дальнейшего обсуждения. Так что - спрашивай ещё, возражай. Кажется, это у тебя может неплохо получаться. В общем, отправляю как есть - вряд ли уж получится исправить, да и тянуть дальше не хочется. Надеюсь, что-то тут найдёшь. Ну и, если не понравится - не страшно. Отвечать скоро тоже не обязательно. Ладно, до встречи!
    Иван

    Письмо второе.

    Видишь ли, Андрей... наверное, я слишком лихо начал употреблять некоторые термины. В частности, про деятельность - непривычное значение слова. Просто в философии - общепринятое. Я вижу, что для тебя деятельность - это, пожалуй, когда кто-то двигает какие-то предметы. Однако речь, конечно, не об этом. Речь о том движении, которое ВНУТРИ - внутри ЦЕЛОГО. Вот что исследуется в философии. Проблема была рассмотрена Аристотелем. Такие термины, как "энергия" и "энтелехия" - слыхал? Это - важнейшее. Аристотель, как известно говорит, что "истинное познание - это познание ПРИЧИН", а среди причин (вообще - 4 причины) есть такая, как "то, откуда движение". И здесь важно не то, кто кого толкает. Толчки - это неинтересно, а ведь суть материализма в том как раз, что он всё к толчкам этим сводит. Нет, мы наблюдаем, что ТОТАЛЬНОСТЬ существующего, абсолютно взаимосвязанное единство ПОЛАГАЕТ ВНУТРИ СЕБЯ изменения. Можно долго и упорно выискивать, откуда проистекают изменения в каких-то телах, тех или иных, но вопрос о сущности движения тем не решишь. Подлинная причина - это не то, что толкает что-то ИЗВНЕ. То, что приводит в движение ВСЁ, то есть ПЕРВОПРИЧИНА, не может быть внешним вещам и лишь передавать им собственное движение. Ведь тогда бы встал вопрос о том, откуда оно его получило, что абсурдно. Поэтому такой ПЕРВОДВИГАТЕЛЬ должен быть сам неподвижным: "неподвижное, которое само движет" - вот какое определение даёт Аристотель БЫТИЮ как тому, что остаётся неизменным и тождественным во всех изменениях именно потому, что оно их полагает и затем точно так же и снимает в самом себе, будучи одновременно и началом, и концом. В том-то и дело, что ОТНОСИТЕЛЬНОЕ движение взаимно овнешнённых, материальных вещей есть нечто по своему понятию противоречивое, что продемонстрированно в парадоксах Зенона. Движение и изменение на самом деле именно СНИМАЕТ их взаимную внешность, возвращает их в целостность, из которой многообразие должно было ведь выйти, чтобы быть всё же этим единством внеположного. Изменение - всегда взаимное, относительное для различных вещей, захватывая их одновременно, тем как раз полагает единство, скрываемое ложным представлением о самодостаточной неподвижности материи. И противоречивость обычного представления о механическом движении, которое сохраняет это представление об абсолютной взаимной внеположности тел, - противоречивость эта была очевидна для философии задолго до появления неклассической физики - с древнейших времён. Механическое движение - неподлинное, захватывающее лишь сферу ВМДИМОСТИ, и оно, с одной стороны, не может служить образцом понимания движения и развития вообще, а с другой - само требует для своего истолкования привлечения понятия подлинного движения, обнаруживающего себя в вещах как их собственная также и неподвижная сущность. И мы ведь прекрасно знаем, что это за сущность такая, которая полагает движение и многообразие в себе, оставаясь единой и неподвижной: это - УМ. Сущность мышления и понимания ведь в том и заключается, что оно естественным путём выявляет заключённое в многообразии единство: не наклеивает его извне, а как бы с удивлением натыкающееся на него (не случайно Аристотель также говорит про УДИВЛЕНИЕ это самое как... исходный пункт познания). Целое вдруг выкристаллизовывается в разделённости предметов как то, что эту разделённость оправдывает и полагает - вот что даёт нам разумное ПОНИМАНИЕ. Мышление, ум ведь оперирует только с самим собой - поскольку ИДЕИ его бестелесны, в самом деле, - вот почему оно есть ЧИСТАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ вообще. Но оно вместе с тем владеет всем многообразием содержания действительности, нисходя как бы, и вправду, из своей абсолютной ПРОСТОТЫ как всё вдруг охватывающей небесной сферы к плюрализму явлений как некая внутренняя прозрачность, ясность бытия. Таково по своей сути уже НАШЕ мышление, однако оно, конечно, остаётся замутнённым, как выражается Лейбниц, поскольку в нём сохраняется овнешнение, свойственное представлению о материи. Но подлинное, абсолютное и чистое мышление, должно полностью снимать в себе такое овнешнение, полагая всю целостность и многообразие бытия как бы одним актом - нисходя к самой низкой ступени овнешнения, материальности, и оттуда вновь возвращаясь к своей простоте и прозрачности. Оно должно, таким образом, осуществлять всё же движение - вот момент, который особенно акцентируют Аристотель и Гегель, находя его недостаточно подчёркнутым у Платона и Шеллинга, опирающихся как бы скорее на Парменида, а не Гераклита. Это и есть абсолютный Логос, мировой ум, скрыто стоящий за всеми движениями в универсуме, его всеобщей жизнью и вместе с тем приходящий к непосредственной актуальности в проявлениях жизни телесно определённой и, наконец, в нашем уме. Кстати сказать, ты, как обычно сейчас, тоже говоришь о жизни как о чём-то случайном, накладывающемся как бы ПОВЕРХ материальности. И обсуждают, как же это могло осуществиться. В действительности же можно сформулировать совершенно неопровержимый тезис: либо во Вселенной нет ничего живого, либо ВСЁ живое. Для материалистов изначально именно нет НИЧЕГО живого, и своей суетой вокруг представления о жизни, от которого всё же уклониться нельзя, они лишь этот тезис подтверждают. А верен он потому, что, как указывает опять же Аристотель, ничто бы не могло появиться в действительности, если бы оно не существовало прежде того В ВОЗМОЖНОСТИ. Это значит, что если бы "мёртвая" материя не была в возможности ЖИВОЙ, то она бы никогда не стала ею, никогда бы не породила из себя жизнь. А на самом деле мы имеем единую актуальность сущего, в которой материя ДЕЙСТВИТЕЛЬНО И НЕОБХОДИМО становится жизнью, и последовательное рассмотрение этого понятия всеобщей необходимости, ведущей к преодолению необходимости в жизни и свободе, приводит к осознанию того, что во вселенной просто НИЧЕГО НЕТ, кроме жизни, ничего нет кроме человека. Всё остальной - это именно декорации, созданные, пожалуй, не только для человека, но и из него самого, так сказать. Только всё дело в том, что свобода имеет несколько более далеко идущий смысл, нежели тот, что реализуется в ПОЗНАНИИ, и потому плюралистическая, распылённая актуальность абсолютного Ума в "сознании" оказывается ограниченной. Свобода должна реализоваться в ДЕЙСТВИИ - а для того знанию должен быть положен предел. Кстати, в "Материи и памяти" Бергсон как раз демонстрируют эту ущербность "сознания" в его подступах к бытию, проистекающую из его ориентации на ВНЕШНЕЕ воздействие на расчленяемую им действительность. Не стану тут тебе пока развивать теорию свободы, но можно только отметить, что посредством такого действия, замутняющего непосредственное знание чистого ума, сознание всё же приходит к действию абсолютному, безусловным образом осуществляющему свободу в вечности. Приходит, можно сказать, к рождению личности, которая есть нечто большее, нежели просто ум. И вот по поводу твоего скептицизма в отношении личностного характера абсолютного Логоса можно высказать следующие очевидные положения. Просто древние не склонны были зацикливаться на этой проблеме, а наше средневековье подходило к ней слишком радикально, - отсюда путаница. Но вопрос-то ведь ясен. Можно вот что сказать: 1.В универсуме существует ЛИЧНОСТЬ вообще - это мы знаем непосредственно, поскольку мы являемся личностью.2.Существует нечто внешнее, воспринимаемое нами как не-личность - материальный, вообще как бы внеличностный мир. Но 3.универсум-то всё же един! Это достаточно просто увидеть, попытавшись сконцентрироваться на постижении ЦЕЛОГО, а не отдельных вещей, - и тогда сделается совершенно ясно, что принцип, обеспечивающий единство того и другого, должен КАК МИНИМУМ естественным образом принимать в себя это личностное начало, хотя и, вместе с тем, оказываться чем-то бОльшим, нежели наша личность. Только и всего. И проблема лишь в том, что мы не можем, разумеется, ТАКОЙ принцип запросто проглотить, расчленить, препарировать и в итоге представить в виде нарисованной на бумаге схемы. Но к этому вовсе не надо стремиться. Это не есть подлинное познание. Восхождение к пониманию абсолютной истины достигается не на бумаге, а именно в АКТУАЛЬНОСТИ нашего духа, принимающего в себя жизнь абсолюта. Весь вопрос в том, что мы делаем целью познания и какие способы мышления вследствие того избираем. И, в частности, материализм или, лучше сказать, "научное мировоззрение" вовсе не есть нечто проистекающее из последовательного стремления к истине. Наоборот, тут очевидна именно ПРОИЗВОЛЬНАЯ абсолютизация заведомо ущербного принципа. Почему-то люди думают, что научное мировоззрение - это что-то новое, продвинутое и очень крутое. Но на самом деле суть даже не в том, что оно давно порвало с реальными выводами научного познания. Просто оно есть нечто, наоборот, старое, примитивное и убогое. Научное мировоззрение - это мировоззрение Эпикура. Вся элементарная суть здесь именно в методе ВНЕШНЕГО объяснения, связывающего лишь застывшие абстрактные представления, соединяющего их всякими верёвочками, пытающего построить модель мироздания из примитивных одинаковых кирпичиков. Всё это известно очень давно и всегда вызывало у мыслящих людей только смех. Просто в определённый исторический момент оно оказалось действенным эвристическим принципом, открывшим путь эффективному развитию познания в определённом специфическом направлении, но величие науки в том и заключается, что она сама пришла к осознанию несостоятельности этого своего исходного пункта. Наука - но, конечно, не масса, в том числе и не масса учёных. Всё дело тут, с одной стороны, в специализации глубокой этого познания. Подавляющее большинство учёных не имеет на самом деле ни малейшего представления о том, как то, с чем они возятся на своих установках и в своих формулах, - как это соотносится с действительностью. Но они, находясь полностью в границах заданной извне крайне узкой перспективы, полагают, что видят подлинное бытие - что бытие может иметь вид таких убогих фрагментов. На самом же деле только по-настоящему великие умы - Лейбниц, Фарадей или Гайзенберг, - оказываются способны собрать фрагменты воедино и увидеть ущербность таких частных перспектив, открыв тем новый горизонт познания. Ну а кроме специализации как таковой - то, о чём я уж говорил: леность, расслабленность разума. "Экономия мышления", в самом деле, - вот что делает "научное мировоззрение" по-настоящему популярным и в этом смысле практически непобедимым. У Аркесилая, главы Средней Академии, спросили: почему некоторые люди выходят из разных философских школ и переходят в школу Эпикура, а вот обратное никогда не наблюдается? "Мужчины, - сказал Аркесилай, - могут сделаться евнухами, евнухи же мужчинами - никогда." Вот в этом-то всё и заключено. Если мы отказываемся от стремления познать целое, прийти к подлинному бытию, ограничив себя переползанием от представления к другому, - тогда нам не понадобятся никакие способы познания, кроме упомянутого складывания кирпичиков. Но надо ли подвергать свою мысль такому самооскоплению?...
    Saturday, October 21st, 2006
    9:31 pm
    Ещё отрывок из дискуссии в обсуждении тех же тезисов
     Кстати, по поводу того, была ли сталинская элита настоящей. На самом деле в определение "элиты", или аристократии, входит прежде всего не креативность какая-нибудь, а ОТВЕТСТВЕННОСТЬ за судьбы государства, добровольно и добросовестно на себя возлагаемая. А по этому признаку сюда как раз попадает не только Андропов да Косыгин какой-нибудь, но и Брежнев с Черненкой тоже. Они были субъектами ответственности и тем самым - подлинными столпами государственного порядка с его мощью и всем творческим потенциалом. А вот интеллигенция наша не тянет на аристократию именно потому, что у неё способность брать на себя ответственность начисто отсутствует. Когда Горбачёв к ней обратился, она лишь подняла этот хай: всё крушить и так далее. Ольшанский, с одной стороны, странно что не понимает этого, ну а с другой - к нему-то ведь это как раз всё непосредственно и относится. Ну а Россия будет существовать, если возникнет элита новая - состоятельная уже в обоих аспектах, нравственном и творческом. В это, как говорится, нельзя не верить, но, ёлки-палки, признаков приближения чего-то в этом роде пока маловато. Где же найти хотя бы просто умных людей?
    7:27 pm
    Отклик на тезисы Ольшанского
     Статья, посвящённая вывешенным в журнале Д.Ольшанского тезисам "За что я не люблю национализм".http://olshansky.livejournal.com/947894.html?thread=28285110

    Автор тезисов, видимо, и сам считает, что высказался вполне искренне,
    однако, во-первых, это не совсем так. Ведь одно дело - это ОТНОСИТЬСЯ к
    чему-либо, вообще относиться, даже и крайне отрицательно, и совсем другое -
    постоянно обращаться к соответствующей теме, всячески её возбуждать и
    муссировать, доходя до полушуточных как бы призывов к расстрелу
    приверженцев этих неприятных взглядов. Почему, собственно, нужно
    расстреливать Костю Крылова? Быть может, это уж слишком отвратительный тип?
    - Отнюдь нет, те, кто с ним знаком, знают, что он, в общем-то, приятный,
    умный и талантливый человек, хотя и со своими пунктиками. Знает это и наш
    автор, но, я думаю, он именно поэтому преследует в своих выступлениях
    Крылова особенно ожесточённо. Суть вопроса, который г. Ольшанскому, как он
    говорит, задавали, именно в источнике подобного ожесточения, которое, не
    будучи, стало быть, таким уж инстинктивным, то бишь "органическим" чисто,
    исходит явно из представления о ЗНАЧИТЕЛЬНОСТИ явления этого самого
    национализма и, соответственно, связанной с ним опасности. Но ведь все
    тезисы как раз наоборот подчёркивают ущербность, мелочность и убожество как
    идеологии, так и её носителей. К чему же тогда все эти разговоры? Неужто
    впрямь автор верит в реальность угрозы со стороны "гопников" для
    социального порядка в целом и для судеб России? В том-то и дело, что
    осмысленно и хладнокровно глядя, в такое верить невозможно - потому позиция
    Ольшанского вызывает недоумение у здравых людей, склонных считать и его
    таковым. Всё же для аналогий с "30-ми" и формальных оснований маловато, да
    и надо уж слишком не знать Россию и не верить в неё, чтобы такое серьёзно
    провозглашать. И у Ольшанского всё это - на уровне чего-то недодуманного, и
    я бы заключил тут, что он поддаётся эмоциям, страху и панике, скорее не
    из-за того, что Крылов так страшен, а из-за боязни до конца продумать
    собственную позицию в её основаниях, - боязни или неспособности. В том-то
    и проблема, что значимое явление, о котором стоит говорить всерьёз, должно
    в себе нести некое позитивное содержательное ядро, некую ПРАВДУ, которую
    следует судить лишь с позиции правды как бы более высокого уровня, которая,
    как таковая, эту, первую, из себя не исключает, а лишь обнажает её
    ограниченность. Вот простой взгляд, в свете которого можно заключить, что
    причиной раздражения Ольшанского может быть именно ощущение неспособности
    эту самую истину всех национализмов охватить, свести к чему-то лишь
    тривиальному и полностью снимаемому в воззрениях более высокого уровня
    всеобщности, так сказать. И очень важно, что в этом его поддерживают сами
    носители националистической идеологии, которые ТОЖЕ НЕ ЗНАЮТ, в чём
    заключается истина их собственного кредо (хотя она, собственно, лежит на
    поверхности) и тоже вследствие этого, во-первых, поддаются более или менее
    тёмным эмоциям, а во-вторых, обращаются ко всяким извне привлекаемым
    абстрактным конструкциям, зачастую плохо согласующимися с изначально
    истинным, духовным содержанием. Впрочем, "не знают" - это не вполне точное
    определение, если иметь в виду тех, кто не относится к категории идиотов и
    подонков, которых в среде "националистов", быть может, не меньше, но и не
    больше, нежели в некоторых других радикальных группах политизированной
    общественности (как и отмечали комментаторы livejournal, говоря о
    чрезмерности радикализма в этом вопросе самого Ольшанского). Нет, можно
    сказать, что они просто не знают подходящего языка. Но наш автор, пожалуй,
    руководствуется некоторым ригористическим императивом в отношении
    соответствия языка строю мысли, причём определяющую роль для него играет
    скорее последний. Другое дело, что он не может идентифицировать его как
    нечто особенное, специфическое, уподобляясь в этом господину Журдену,
    который не знал, что говорит прозою. Отсюда и нажим, радикализм, призванный
    количеством, интенсивностью возместить качественный недостаток, отсутствие
    необходимой устойчивости конструкции.
    О чём идёт речь, в принципе понять легко. Надо отдать должное нашему
    публицисту: он не стесняется использовать порой характерные выражения,
    скажем, такие словечки как "реакционный" или "мелкобуржуазный", которые
    вовсе не изобличают в нём замшелого ортодокса или троцкиста, поскольку хоть
    употребление подобных топиков и считается ныне не вполне приличным, без их
    содержания до сих пор, в сущности, не научились обходиться и весьма
    респектабельные авторы, прибегающие к эвфемизмам и умолчаниям. И дело не в
    словах, дело, пожалуй, вправду в некоторой интеллектуальной честности,
    искренне стремящейся обмануть себя. Когда Ольшанский говорит о
    "родо-племенном варварстве", разрушающем цивилизованное правовое
    пространство (что-то в этом роде - всегда затрудняюсь цитировать по памяти
    подобный вздор), он просто стремится до конца следовать тому же строю
    мысли, что и все остальные, только делает это более последовательно и
    строго, инстинктивно предполагая, что тем преодолевает порочность своего
    исходного принципа. Пожалуй, для прояснения сути тут достаточно упомянуть
    гегелевское определение основного пафоса французской революции, сводимого к
    тезису о том, что АБСТРАКТНЫЙ РАССУДОК ДОЛЖЕН ПРАВИТЬ МИРОМ. Надо ли
    говорить, что не только наш автор не подозревает, что за его "левой
    эстетикой", прогрессивными идеалами и "неприязнью к традиционному обществу"
    скрывается ничто иное, как именно это, - то, о чём сказано. Но всё же он,
    пожалуй, чувствует подспудную потребность в сохранении изначальной чистоты
    этого принципа как чего-то, как он это себе представляет, очевидно, -
    чего-то поистине духовного. Он же понимает, например, вполне формальную
    обоснованность большинства требований того же ДПНИ в отношении, скажем,
    наших дорогих "гостей с юга": ведь как раз последние и являются носителями
    "родо-племенного" начала в его крайне радикальном воплощении, что заведомо
    делает беззащитной перед таковым более тонко организованную, более
    насыщенную нейтрализующими примитивную агрессию опосредованиями
    общественную структуру; легко всё же догадаться, что никакая "невидимая
    рука" не гарантирует решение соответствующих проблем, - а нынешняя власть
    ведь, во всяком случае, не обнаруживает ни желания, ни способностей
    что-либо делать. Но, призывая действовать тут "по-тихому"(и скромно вынося
    тем за скобки вопрос о необходимости для того произвести решительную смену
    власти), Ольшанский стремится лишь последовательно придерживаться мысли о
    том, что варварству тут противостоит исключительно "универсальное"
    "правовое" начало, то есть порядок, основанный на том самом абстрактном
    рассудке, для которого не только все люди одинаковы просто потому, что они
    - люди, но и вообще все вещи в конечном счёте одинаковы просто потому, что
    они - вещи. "Простое рассудочное тождество" - вот определение, вполне
    характеризующее основную доминанту современного мышления, и за ЕГО чистоту
    здесь идёт борьба. Из последней статьи на сайте АПН мы узнали, что идеал
    правового устройства наш автор находит всё же на Западе - там, где,
    очевидно, родо-племенному варварству не противопоставляют таковое же (как
    это якобы делает ненавистная Ольшанскому ДПНИ). Вряд ли стоит подробно
    говорить здесь о в последнее время слишком ярко обнаруживающей себя
    сомнительности принятых там решений, а также о запахе формалина,
    поддерживающего видимость существования мёртвой цивилизации, совершенно
    неспособной в действительности противостоять сколь-либо радикальным вызовам
    и плывущей без руля и ветрил навстречу собственной окончательной гибели.
    Следует только спросить: а существует ли в самом деле и нечто ЖИВОЕ, нечто
    такое, что, не будучи мертвенной формальной схемой, концентрирующей в
    конечном счёте ту же примитивную агрессию в форме радикального морального
    зла, - что поистине служит основой не только вообще жизненного тонуса, так
    сказать, общественного организма, но также и его дифференциации,
    многообразного цветения, гуманизации, если угодно? Именно этот вопрос и
    пугает автора обсуждаемых тезисов. Конечно, примитивная злоба и агрессия,
    акцентирование всяких пошлых шкурных мотивов, унижающее человеческое
    достоинство подлое хамство - всё то, что и впрямь можно обнаружить в
    идеологическом багаже иных "патриотов", - всё это, во первых,
    отвратительно, - но это же, во-вторых, в силу того и бессильно! Это - не
    то, что действительно может людей объединить и воодушевить даже на такие
    деяния, как проведение марша, приговорённого Ольшанским к расстрелу. Но
    проницательный судия понимает это бессилие, и боится вовсе не таких, вполне
    понятных ему вещей. Он боится того, что ему непонятно, что не укладывается
    в его категориальный аппарат точно так же, как не укладывается оно в
    структуры мышления иных поборников "нормальной демократии, но для русских".
    Вот что он усматривает в подоплёке жутких для него "30-х", не умея
    определить это ровно таким же образом, как не умеют это определять и те,
    кто никакой подоплёки не видит и ухватывается именно за пошлую и мерзкую
    внешнюю форму. Нечто, как он представляет, очевидно, иррациональное и
    потому - тёмное и злое. Между тем попробуем задаться вопросом: а что же,
    собственно говоря, заставляет нас внутренне содрогнуться, без всякой мысли
    об "интересах" и идейных конструкциях, когда мы во дворе собственного дома
    вдруг со всех сторон начинаем замечать ЧУЖИЕ, инстинктивно отталкивающие
    нас лица - отталкивающие именно своим наплывом? Не ощущаем ли мы тут
    просто-напросто разрыва некоторой невидимой ткани, некоторого покрова,
    своим незримым, не замечаемым прежде присутствием создававшего для нас
    атмосферу, истощение которой заставляет нас постепенно задыхаться? Нет ли
    именно в этом позитивного, если угодно, источника ненависти? Так о чём идёт
    речь? Что же это за великий принцип, который не решаются назвать по имени
    даже те, кто, по-видимому, всё же внутренне привержен ему в той или иной
    мере - не могут как раз постольку, поскольку он является противоположностью
    того самого мертвенного рассудка, господствующего как в "правовой"
    организации современной цивилизации, так и в современном сознании вообще?
    Ответ очень прост: это КРАСОТА. Вот слово, упоминание которого сразу
    безнадёжно выбрасывает нас из сферы современных интеллектуальных
    дискуссий, вращающихся в кругу убогих, истасканных "измов". А между тем
    именно она, красота, является душой, внутренней целью и источником
    самодвижения во всём живом, в том числе и в пресловутом "общественном
    организме". А живое - значит конкретное и тем самым противоположное,
    во-первых, мертвенной абстрактности "правовой" струтуры, а во-вторых, как
    таковое, как конкретное и определённое воплощение идеи, - также и иным
    определённым формам, иной особенной красоте. Таково на самом деле
    непреходящее оправдание "ксенофобии", всегда бывшей для всех народов, для
    человечества в целом чем-то более чем естественным - чем-то безусловным в
    конечном счёте, лежащим в основании их бытия. И речь ведь вовсе не идёт о
    каких-то рудиментарных сантиментах. Страх таких людей, как обсуждаемый
    автор, имеет под собой основания, поскольку, да, и пресловутые ужасы 30-х
    имеют непосредственное отношение к её, красоты, влиянию. Да, пожалуй, той
    самой пламенной красоты, которая вспыхивает вдрг, пронизывая задники
    вагнеровских действ. Ведь красота - это вовсе не есть предмет томных
    воздыханий каких-нибудь праздных мечтателей, это, в самом деле, страшная,
    даже чудовищная сила - главная творческая сила истории, которая может
    превратиться в разрушительную и жуткую, если человек попытается подвергнуть
    её поруганию, принеся в жертву "пользе". Да, сила красоты создала
    пресловутый третий рейх, сделала его непобедимым для западных народов, но
    она же и создала ВСЁ. И если мы сохраняем надежду на возможность нового
    исторического творчества, на возможность ЖИЗНИ человечества вообще и в
    первую очередь России в будущем, - мы не можем уклоняться от необходимости
    научиться понимать красоту и позволить ей сделать нас орудием осуществления
    её подлинной, творческой природы. Мы должны научиться, во-первых, просто
    видеть её, подобно Орлеанской деве, прозревавшей в своих видЕниях именно
    сияние Прекрасной Франции будущего и сумевшей сделать это вИдение
    действенным средством борьбы и творчества. Но мы должны также и научиться
    ПОНИМАТЬ. Наука о красоте существует, её основателем является Платон, а
    Шеллинг и Гегель сделали её наукой об истории и о свободе, изнутри
    преодолев господствующую на Западе всеразъедающую идеологию пользы.
    Постигнув эту науку в живом применении к действительности, мы поймём,
    почему познание человечеством истины в эпоху Средневековья должно было
    привести к тому самому поруганию красоты, которое завершилось катастрофами
    современной эпохи, в чём, например, внутреннее тождество революций
    французской и русской и как различие религий обусловило также их
    противоположность; в чём величие и трагедия предпринятой Францией попытки
    осуществления нового духовного примирения, и что сейчас, на излёте
    революции русской, может дать нам надежду на что-то большее. Вот познание,
    которое только и может дать нам подлинный масштаб понимания наших нынешних
    задач. И если у кого-то возникает стремление мыслить последовательно,
    свободно, радикально и со всей строгостью, то ЕДИНСТВЕННО это познание
    способно дать такому стремлению удовлетворение. Надо только решиться
    вступить в него, преодолев мелочный и недостойный страх перед дующим в лицо
    ветром истории.
About LiveJournal.com

Advertisement